Чучхе
Шрифт:
Мы выехали со двора, медленно покрутили переулками с дырявым асфальтом и стали ждать возможности вклиниться в пробку. До меня вдруг дошло — с явным запозданием: а Сачков-то, скорее всего, действительно приложил руку к смерти северинских корешей из этих… «Конфабуляций». В качестве посмертной с ним, Севериным, полемики. А также, возможно, в качестве назидания мне — как северинскому в каком-то смысле наследнику…
По поводу «сохранения лица». Северинской альтернативы. Возможности остаться независимым от творящегося вокруг и не перестать уважать себя. То, что происходит вне тебя, будет происходить
Хрен! Хрен тебе! Вот что ты имел в виду, Вадим Иваныч. Ты наверняка очень хотел доказать это самому Северину — правда, тут неожиданно влез я. Но тогда уж «единомышленникам» его ты это доказать постарался. И мне постараешься, не сомневаюсь. Самоуважение? А если над тобой будут неделями измываться, не оставят на тебе живого места и заставят-таки заложить друзей? Заставят, заставят, никто не сможет терпеть бесконечно… Ну, или оставят паралитиком, писающим в памперсы. Или два года подряд так будут унижать в казарме, что ты от этого повесишься? Или прирежут, как свинью, рядом с помойкой, да еще напоследок надругаются — причем выродки, животные, не имеющие сами ни малейшего права на существование, делающие это походя, с глумливым кратким удовольствием и тут же забывающие о сделанном за неважностью, насосавшись пива и вставив мочалке?..
Мы вялились в громадной пробке, изредка судорожно переползая на несколько метров вперед. Я чувствовал, как щекочет морду пот. Могут заметить… Да на здоровье — пусть думают, что я нервничаю.
…А мне что придется? Подставить кого-то, кого я и не знаю, — причем абсолютно помимо собственной воли. Сдохнуть в душной обшарпанной камере от рук уголовного быдла, обосравшись в последние секунды жизни, как многие повешенные. Или отправиться на зону и быть «отпетушенным» — своих «крестников» Вадим Иваныч ведь опекает до конца, я в курсе…
Причем — никакого выбора у меня нет. Как он захочет, так и будет. Но обязательно прежде чем уничтожат тебя, в тебе уничтожат самоуважение. Таков, значит, его «мессидж». Его способ оставить за собой последнее слово.
Автомобильные зады стояли стеной, сочились красным, виляли выхлопами. Слышалось раздраженно-унылое бибиканье. Им бы, «моим», мигалку поставить — но дорога забита настолько, что все равно ни черта не выйдет…
Мы, пожалуй, еще долго проколбасимся… А значит, времени у меня с лихвой. Мир и так уже отплывал и затуманивался.
Как скоро я потеряю сознание? При механической асфиксии это происходит где-то за минуту… Хотя апноисты задерживают дыхание гораздо дольше. Впрочем, я не апноист…
Интересно, что они и впрямь ничего не замечают. Ну а что они могут заметить?.. Я ж тоже все продумал.
Со спазмами в горле я справился — было сначала что-то вроде острого желания кашлять… Я знал, как это делается, — тренировался. Надо как бы абстрагироваться от себя…
Нет, Сучок, Дима Эс, это тебе — хрен! Это за мной останется последнее слово…
Еще минут пять — и меня будет не откачать.
Боль
Еще немного… Сознание будто поскальзывается. Так бывает, когда засыпаешь…
Плавное кружащееся проваливание, проваливание — словно спиной в темную воронку… вниз, вниз, вниз… ничего больше нет, и сейчас совсем ничего не будет — только проскакивают беспорядочно уже не имеющие никакого значения и смысла картинки… дольки памяти… последние глюки…
1
Железная дверь, помедлив, тихо ухнула за спиной. Я втянул облипаемую моросью голую башку в воротник, спустился с больничного крыльца, захрумкал, зачавкал, зашлепал по раскисшему двору, мимолетно тоскуя по куреву… все наращивая шаг… не оборачиваясь… не оборачиваясь…
В городе снег оставался только в виде черных спекшихся валов на обочинах. Расчистившееся вдруг небо, не веря себе, густо синело во всех лужах. Налезали друг на друга отсыревшие афиши: блатной шансонье (Леха Каташов, «Годы грешные»), позабытый с давних выборов кандидат в мэры (голосуйте за предпринимателя Максима Лотарева), какой-то ансамбль какого-то Сергея Родионова…
При виде первого же киоска я рефлекторно свернул к нему — но в двух шагах от окошка (мужик с испачканной спиной дребезжащим голосом алкаша перешучивался с киоскершей) вспомнил: после тех приступов, что были, смалить… Астма, сука… Еще и астма. Или плюнуть?.. Я поколебался, бессмысленно пялясь на ощерившуюся с журнальной обложки модель. У модели были роскошные рыжевато-каштановые волосы и хитрые азиатские глазищи. Передернул плечами и двинул дальше.
На автовокзале я заметил, что на меня поглядывают. На роже, что ли, у меня написано, что я из психушки?..
Я пошел в конец автобусного салона, сел у окна, на солнечную сторону. Зажмурился от прямых лучей. Издалека, от водилы, попискивала попса. «У Сачкова Вадика три ящика штука», — сказал обиженный голос под кряканье сиденья. Ему в ответ заболботали увещевательно на языке числительных. Движок всхрапнул, автобус дернулся. Я открыл глаза, щурясь. Назад отплывали такси, менты, ослепительно отсверкивающие жестяные навесы, развеселый бомж у входа на базарчик.
По проходу прокатился легкий топот — в самый конец, то есть ко мне, прибежала девочка лет пяти. Развернулась бежать обратно, задержалась, глядя на меня огромными изумленными глазами. Я улыбнулся ей кривовато. «Нас-тя!» — зычно возгласил спереди женский голос. Настя умчалась.
Требовательный механический вопль проник снаружи — на стройплощадке остервенелый работяга вцепился в ручки голосистого бензинового швонарезчика с крупной надписью белым по оранжевому: DIMAS.
Душно тут было страшно — все окна задраены… Я оттянул вниз ворот свитера, морщась, повертел шеей. О черт… не дай бог, опять приступ…
Дьявол… Хреново…
— Как вы себя чувствуете?
Да чего тебе? Не видишь сам, что ли…
— Дмитрий!