Чучельник
Шрифт:
Затем, между второй и третьей чашкой, я, набравшись смелости, спросил у Эльзы Мироновны напрямик, каким образом она познакомилась с моим батюшкой. Блюдце в руке у неё, тотчас задрожало, выдав волнение. Она поспешно поставила чашку на стол, но говорить не спешила, очевидно, решая, что мне должно знать, а что нет. Наконец, решилась:
– Я видела графа всего два раза в жизни. – Она отвернулась к окну.
– Но как же…
– Ваш
Долгое время она молчала, и я терпеливо ждал. Наконец она подняла на меня свои глаза, они были полны слез:
– Не погубите, батюшка, Алексей Леонидович! Граф не приходится отцом… моему сыну, все это некрасивая и весьма дурная история, но я не могу Вам открыть её, и не просите.
– Значит, Николя все это время обманывал меня?
Я почувствовал горькое разочарование: ведь я успел привязаться к этому непосредственному, искреннему, как мне казалось прежде, человеку.
– Что Вы! Упаси Бог! – всплеснула руками мадам Винер. – Коленька искренне верит, что он сын Леонида Прокофьевича, сие ему внушали с младых ногтей – таково было одно из условий.
– Условий? Кто их поставил? Вы оговорили моего отца? Зачем? – я ровным счетом ничего не понимал.
– Милый Алексей… Леонидович, ни слова больше! Пожалейте моё старое, больное сердце! Обождите, я вам хочу кое-что показать – сказала вдова и вышла в смежную комнату.
Спустя короткое время она вернулась, держа в руках коробку, по виду шляпную. Отложив крышку, она поставила коробку на стол, и запустила бледные нервные пальцы в самое её нутро. Шурша внутри невидимыми для меня вещицами, она закрыла глаза и откинула голову назад, чем напомнила мне женщину-медиума, на сеанс к которой меня как-то затащил мой давнишний приятель.
Наконец, она извлекла на свет божий изящную вещицу – серебряную пудреницу, инкрустированную жемчугом. Круглая крышка была украшена знакомым мне рисунком – точно такой же венчал крышку моей табакерки.
Мадам Винер протянула мне пудреницу, которая сообщила мне тепло её рук.
– Занятная безделица! Вы позволите? – с этими словами я попытался открыть пудреницу, но она не подалась.
Мадам Винер с улыбкой взяла из моих рук свое сокровище, и я тотчас услышал характерный щелчок – крышка отскочила, блеснув зеркальным лучом.
– А что внутри? – спросил я. – Неужели пудра?
– Да.
Старуха захлопнула пудреницу и посмотрела на меня строго:
– А в табакерке Вашего батюшки разве не табак?
– Так точно, табак. Но…
– Вам странно, откуда в глухой деревне французская пудра? – она смягчилась. —
Ладно, юноша. Теперь не об этом. Вы, наверное, уже догадались, что эти предметы являются для своих владельцев своеобразными пропусками, они принадлежат вовсе не конкретным персонам, и не передаются по наследству…
Внезапно она прервалась и замолчала. Я смиренно ждал, но она, казалось, задремала, опустив голову. Наконец, я потерял терпение:
– Эльза Мироновна, я весь внимание!
Она, не поднимая головы, тихо молвила:
– Вы мне очень нравитесь, Алеша. И Николеньке моему Вы тоже по душе. Если Вы никогда не слыхивали об Охотничьем Клубе, членом которой являлся Ваш батюшка, значит, он не хотел, чтобы Вы о нем знали, и я не вправе нарушать его волю.
– Прошу Вас…
– Не просите. Вы сами не знаете, о чем просите – иногда знания могут быть смертельно опасны. Просто поверьте мне. Отдайте, пожалуйста, табакерку, она Вам не принадлежит – мягко попросила мадам Винер.
– Она принадлежала моему отцу, и я не вижу никаких причин отдавать её вам, сударыня! – я осмотрел на неё с вызовом. – Впрочем, если Вам угодно будет объяснить, зачем она Вам, я, пожалуй, изменю свое решение.
Тут я заметил, что старуха бледна, и дышит как-то странно.
– Эльза Мироновна, голубушка, Вам нехорошо? Что мне сделать? Воды? Открыть окно? – я суетился вокруг, не зная, что предпринять.
– Пилюли… – прохрипела она посиневшими губами. – В буфете, слева.
Я бросился к буфету. Среди банок с травами и вареньем увидел пузатую склянку темного стекла со штампом столичной аптеки «Доктор Кин и сынъ» с тисненым изображением змеи, и, схватив его, отдал мадам Винер.
Наливая из графина воды, я смотрел, как она судорожно отсчитывает маленькие кругляшки и кладет их в рот. Она выпила воды, и, закрыв глаза, откинулась на спинку стула. Прошло минут пять, может больше. Маленькие желтые пилюли сотворили чудо: щеки мадам Винер порозовели, глаза снова приняли осознанное выражение.