Чучельник
Шрифт:
Я посмотрел на барона – он не производил впечатления сумасшедшего.
– Вы убили ее?
– Нет, она умерла сама по трагической случайности. Я написал три записки: две ее почерком, одну своим. И назначил всем троим встречу в одном месте. Незадолго до этого я установил новые двери… Понимаете, я ученый, и мои изыскания поглощают меня целиком. Когда я вспомнил о Вилме, она уже спала. Впрочем, как и ее кавалеры.
Барон тихо засмеялся, и я опять усомнился в крепости его рассудка.
– А что заставило вас столь дико поступить со своей дочерью?
– Мой друг, все намного хуже. Она мертва! Уже двенадцать лет я поддерживаю жизнь в ее теле – питаю его, обрезаю волосы и ногти…
Барон опять затрясся от беззвучного смеха. Наконец, лицо его вытянулось, глаза погасли.
– Я проиграл! – воскликнул он. – Возомнил себя Богом!
Он протянул мне карточку, на которой была изображена та же малышка, что и на первой фотографии, но в белом гробу и с венчиком из белых роз на голове.
– Я хотел вернуть дочь! – крикнул он, и глаза его были страшны в тот момент. – Разве это не нормальное желание убитого горем отца?
Барон достал из-под стола бутылку вина, словно фокусник, в два счета откупорил ее. Как по волшебству на столе появились два бокала. Разливая вино, он снова казался спокойным: движения его были точны, руки не дрожали.
– Я все решил для себя. Вас мне послала сама судьба, и я не упущу возможности использовать вас в качестве своего душеприказчика. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности?
В глазах барона угадывалась мольба, хотя тон не терпел возражений.
– Допив с вами это драгоценное вино, я пущу себе пулю в лоб. Достойное завершение недостойной жизни, – отчеканил он.
– А как же Амалия?
Барон резким движением оторвал безупречный воротничок у своей рубашки, и я увидел сине-желтые кровоподтеки на его шее.
– Амалия мертва. Выращенное мною существо умрет вместе со мной.
Барон достал из-под стола объемный ящик.
– Здесь вы найдете ценные бумаги на все мое имущество. Передайте вашему другу, иезуиту, пусть попытается вымолить для меня прощение у Папы.
Барон опять усмехнулся.
– Эх, жаль виноградники! – он еще раз отхлебнул из бокала. – За жизнь! – И выпил до дна.
Пораженный, я тоже хлебнул из своего бокала.
– А почему вы решили, что я не человек? – буравя меня взглядом, вдруг спросил барон.
– В ту ночь, когда ваша дочь… когда Амалия проникла ко мне, а потом появились вы… я не знал, что это вы и Камал… Я был уверен, что это слуги дьявола: так горели во тьме глаза…
Губы барона тронула усмешка.
– Пойдемте!
Рукой он незаметно привел в движение какой-то механизм, и средняя секция стеллажей, уставленных книгами, исчезла. Мы прошли узким ходом и оказались в темноте. Глаза барона светились желтым огнем. Потом погасли. Потом загорелись опять…
Щелкнуло, и по комнате медленно начал разливаться свет. Я увидел, что барон держит в руках очки, то снимая, то одевая их.
– Попробуйте! – сказал он и снова выключил свет.
Я надел очки и увидел комнату в мельчайших деталях, словно по ней
Барон показал тростью на небольшую колбу с непрозрачным содержимым:
– Вот он, рецепт абсолютного зрения!
Барон с быстротой молнии стукнул тростью, и колба разлетелась вдребезги.
– Не буду лукавить, я был рожден с печатью дьявола, и судьба моя была предрешена. Предки сплошь были безбожниками, и их грехи, вкупе с моими собственными, не оставляли мне шанса быть счастливым. Но я познал любовь! Я любил, хотя все это оказалось всего лишь злой насмешкой…
– А вазы с органами внизу – ваша галерея?
– Ах, это… – барон поднял на меня тяжелый, усталый взгляд. – Мне было приятно сознавать, что сердце Вилмы стучит, ее органы не мертвы – они спят. А ее глаза навсегда сохранят счастливый блеск, который я видел в них в момент рождения нашей малютки…
– Я разбил колбу…
– Это уже не имеет никакого значения, друг мой. Я ухожу и забираю все с собой. Я простил Вилму, а душа нашей дочери давно покинула ее тело. У меня есть к вам просьба: помогите мне похоронить их там, где должно. В моей просьбе нет ничего недостойного – напротив, вы сделаете доброе дело.
Мне нечего было возразить, и я согласился. Мы спустились вниз и снова оказались в галерее. Подойдя к одной из ниш, барон толкнул потайную дверь. Это был склеп С*, столь волновавший моего спутника Йогана. Каменные гробницы стояли у стен, образовывая жуткий полукруг, – их было не менее двадцати. Свет из окошка скудно освещал каменные изваяния крылатых существ, мало напоминавших ангелов. Все было в паутине и пыли. В центре склепа, ощерившись, стояли три пустых гробницы. На плитах, прислоненных к ним, я прочел имена Вилмы, Амалии и Альфреда. Вдвоем с бароном мы отодвинули крышки и отправились за его женой и дочерью.
Баронесса, тело которой было по всем правилам чучельного дела набито соломой, была легка, и барон сам донес ее. Он опустошил все ниши и все амфоры сложил туда же, в гроб.
– Деньги за эту работу не принесли Генриху Шнайдеру счастья! – глухо сказал он. – Хотя, признаться, это лучшая его работа! Совершеннее этой работы – только моя собственная!
Я понял, что он имеет в виду Амалию.
Мы задвинули гробницу Вилмы тяжелой плитой и пошли за дочерью барона, или, вернее, за ее живыми останками.
Барон зашел за стальную дверь один – я остался ждать снаружи. Наконец, он вышел, неся завернутое в простыню тело. Сквозь ткань проступали пятна крови, но лицо барона было непроницаемо.
Мы разместили Амалию внутри гробницы, и барон в последний раз захотел увидеть ее лицо. Он убрал простыню и закрыл прекрасные зеленые глаза, изумленно смотревшие на нас. Бережно укрыв тело, он достал карточку с фотографией мертвой малышки и положил сверху, после чего мы задвинули и эту плиту.
Третья гробница щерилась, ожидая своей жуткой начинки, но барон не спешил.