Чтобы жить
Шрифт:
– Какую салфетку?
– удивился я.
– Стригся перед вылетом?
– Так точно!
– Ну, вот. Мне сказали, что ты улетел вместе с салфеткой. Ни разу не видел летчика, летающего с салфеткой. Вот и хотел посмотреть. Значит, наврали?
– Так точно!
– Заладил: "так точно", "так точно". Ты, говорят, не достригся?
– Так. ...Это верно.
Я, признаться, в бою успел позабыть и про намыленную голову, и про то, что не достригли меня. Мыло высохло, образовалась корка - так что меня это все не беспокоило. Только теперь
– Ну-ка, сними шлемофон. Посмотрим.
Делать нечего - снимаю шлемофон. Они все покатываются со смеху! Еще бы: на небритой части головы волосы спутались и застыли под мылом в виде какой-то клейкой массы. Вторая часть головы, наоборот, гладко выбрита. Шлемофон весь в мыле.
– Шлемофон надо новый, - сказал Красовский.
– Не надо, товарищ командующий. Я этот вымою, почищу. Он у меня недавно. (С этим шлемофоном я начинал Белгородскую операцию.)
– А вот стричься командиру надо было раньше, - серьезно заметил Красовский.
– Небось чешется голова-то от мыла?
– Так точно, чешется. Только как я мог знать, когда вылет будет. Тем более вылет по тревоге.
– Не знал, говоришь?
– переспросил Красовский.
– Скажу по секрету: командир должен нюхом чувствовать обстановку. Нюхом! Ну ладно, иди помойся. Больше его не поднимайте в воздух, пока не дострижется.
Последние слова относились к П. Ф. Чупикову, который, как мне показалось, сочувственно смотрел на меня в этот момент. "Нюхом чувствовать обстановку" - я запомнил эти Ватины слова, хотя сказаны они были, в общем-то, в несколько комической ситуации. Для командира нет мелочей, и, принимая решение, он должен учитывать все без исключения действующие факторы, полагаясь при этом как на реальную оценку ситуации, так и на собственную интуицию.
Много лет спустя после войны, когда я командовал дивизией, с КП передали:
– Товарищ полковник! Прилетел командующий. Приказал не встречать.
Надо сказать, что Батя не любил торжественных встреч, предпочитая появляться неожиданно - не для того, чтобы застать врасплох, а потому, что терпеть не мог, чтобы его встречали и провожали.
– У каждого из вас есть своя работа, - говорил Степан Акимович в таких случаях, - вот ею и занимайтесь. А я уж как-нибудь сам доберусь до КП и обратно.
Через полчаса после звонка из штаба появился у меня на квартире командующий. (Дело в том, чтоб те дни после напряженных полетов я дал два дня отдыха всему личному составу. Благо погода выдалась нелетная.)
– Сидишь?
– укоризненно сказал Красовский.
– А летчики твои, между прочим, прямо на проходной пьянствуют.
Я знаю, что этого не может быть, но хватаю куртку и бросаюсь к выходу.
– Погоди, погоди!
– останавливает командующий.
– Еще не пьянствуют, но скоро начнут.
Понимаю: Батя узнал о том, что я дал два дня передышки летному составу, и, беспокоясь о состоянии людей, прилетел проверить правильность моего решения. Объясняю ситуацию.
– Ну хорошо, - соглашается с моими доводами Красовский.
– А пройдут два
– Разборами полетов, товарищ командующий, подведением итогов, тренировкой.
– А если дожди прекратятся?
– В ближайшие десять дней обстановка вряд ли изменится. Нюхом чувствую, ответил я.
Командующий засмеялся.
– Помнишь, значит?
– Помню, товарищ командующий.
– Ну а коли так, расскажи мне подробно, чем собираетесь заниматься в эти дни...
Вот таким внимательным и строгим, заботливым и требовательным запомнился мне Батя, Степан Акимович Красовский, Герой Советского Союза, маршал авиации.
Невезучий
Пришел он к нам в полк в середине сорок третьего - вскоре после Белгородского сражения. За плечами у него было Качинское училище. "Кача" в авиации всегда пользовалась прочной репутацией, поэтому рассказы новичка о небывалых его приключениях и всякие летные истории многие воспринимали с тем веселым недоверием, за которым проскальзывало порой философски-рассудительное - "бывает". "Старики" почесывали затылки, слушая очередную байку вновь прибывшего, и ждали тренировочных полетов: небо, как говорится, покажет. Комэск-1 Павлов решил лично проверить новенького. Взлетели. Ушли в зону. Вернулись в положенное время.
– Ну, как новенький?
– спросил Сашу после полета.
– В пределах нормы, - ответил Павлов.
– Но ничего выдающегося.
Надо было знать Павлова, чтобы оценить этот его отзыв. Саша - летчик азартный, но в то же время предельно собранный.
О его дерзости и смелости ходили легенды, поэтому осторожное Сашино "в пределах нормы" несколько поубавило ореол вокруг прибывшего. А потом начались бои.
После первого же боя стало ясно, что летчик Прокопенко (фамилию, по понятным причинам, я изменил) рассказывает о полетах лучше, чем летает. В бою новичок оторвался от ведущего, бросил его, что само по себе уже было серьезным проступком, и приземлился на свой аэродром один.
Разумеется, сегодня, спустя много лет после описываемых событий, растерянность человека в первом бою может показаться вполне естественной и легко объяснимой. Это так. Но ведь для любого из нас первый бой мог стать последним. И если тысячи молодых ребят - по существу, без летного опыта - шли в небо, учились побеждать и растерянность, и страх, учились преодолевать неопытность, то почему мы должны были прощать летчику, который, судя по его собственным рассказам, не раз выходил невредимым из самых удивительных переделок.
Впрочем - и вот тут-то начинается самое удивительное в моем повествовании, - вскоре весь полк стал свидетелем действительно невероятных историй, героем которых неизменно оказывался Прокопенко. После первого полета комэск как следует "вломил" новичку и отправил его на дополнительные тренировочные полеты, в тайной надежде, что Прокопенко в конце концов "втянется". И тот действительно вроде бы пообвык и летал на боевые задания наравне со всеми. Самолетов, правда, не сбивал.