Чтиво
Шрифт:
— Вроде как.
— Издавались?
— Слегка.
— То бишь.
— Один роман, — сказал Пфефферкорн. — В восьмидесятых.
— Заглавие?
— «Тень колосса».
— Дерьмовый заголовок, — сказал Сейвори.
Пфефферкорн потупился.
— Не коммерческое название, — сказал Сейвори.
— Да, покупали плохо.
— А я что говорю! — Старик подпер языком щеку. — Надо было назвать «Кровавая ночь».
— Что?
— Или «Кровавые глаза». Вот кассовые названия. Видали? Даже не читая, в полминуты придумал два отменных заголовка.
— Книга о другом, — сказал Пфефферкорн.
Сейвори
— Вы ни черта не смыслите в бизнесе, м-да.
12
— Не обращай внимания, — сказала Карлотта. — Сейвори любит напустить важность. Билл держит его по привычке либо из жалости. Видит бог, теперь агент ему не нужен. — Она смолкла. — Ну вот. Говорят, от настоящего времени не сразу избавишься.
Пфефферкорн сжал ее руку.
— Спасибо, что приехал, Артур.
— Не за что.
— Ты не представляешь, как это важно. Все эти люди… — Карлотта кивнула на разбредавшуюся толпу, — они по-своему милы, но нам не друзья. Нет, в каком-то смысле мы дружим, только надо помнить — это Лос-Анджелес.
Пфефферкорн кивнул.
— Я знаю, что обо мне говорят, — сказала Карлотта. — Дескать, несильно опечалена.
— Перестань.
— Никто не знает, как я по нему плакала. Только нельзя вечно биться в истерике. Это неестественно. Видала я вдов, которые день-деньской рвали на себе волосы. Какая-то в этом мерзкая театральность. Между прочим, они мгновенно утешались, когда им оглашали сумму наследства.
Пфефферкорн усмехнулся.
— Пусть думают что хотят, — сказала Карлотта. — Все это формальность. Только для других. Настоящий кошмар весь мой, и начинается он, когда я одна.
Рука об руку, сквозь тучи мошкары они шли по кладбищу. От сочной травы парило, Пфефферкорн ослабил галстук.
— Я думала, из-за похорон пустого гроба служители меня достанут, — сказала Карлотта. — Но они вели себя мило. Весьма обходительны с горюющими.
— Еще бы.
— Только не от душевной щедрости, — продолжила Карлотта. — Ужас, сколько заламывают! Одни только цветы, с ума сойти. Я уж молчу насчет розысков. Но я глазом не моргнула. Ищите, говорю, сколько бы ни стоило. Правда, сейчас мелькает мысль — может, они нарочно тянули время, чтобы меня выдоить?
— Надеюсь, совесть не позволила.
— Кто знает, — сказала Карлотта. — Деньги есть деньги.
Под зонтиком они ждали, когда парковщики подгонят машины.
— Твоя, — сказала Карлотта.
Пфефферкорн глянул на ярко-синюю прокатную малолитражку.
— Из пункта А в пункт Б, — сказал он.
Подали машину Карлотты — сияющий перламутрово-серый «бентли», словно только из салона. Взопревший служитель распахнул дверцу.
— Рад был тебя повидать, — сказал Пфефферкорн. — Несмотря на обстоятельства.
— Да. — Карлотта мешкала с прощальным поцелуем. — Артур. Тебе вправду надо ехать? А то, может, задержишься? Не хочу так расставаться. Давай заглянем ко мне и выпьем. — Она шлепнула себя по щекам. — Господи, ты ж никогда у нас не был.
— Да нет, был. На его пятидесятилетии, помнишь?
— Вечность назад. Мы давно переехали.
В тоне ее слышался укор. Пфефферкорн прекрасно знал, сколько лет они не виделись. А кто виноват? Однако, вспомнив повод нынешнего приезда, Пфефферкорн устыдился своих затаенных обид. Но
13
Новый дом четы де Валле заставил Пфефферкорна пересмотреть свое шаблонное представление о типичном особняке Беверли-Хиллз, сложившееся после визита в их прежнее жилище. Охраняемый непроглядными живыми изгородями и двойными железными воротами, дом будто соткался из воздуха, внезапно возникнув за последним крутым поворотом извилистой дороги, сквозь густую зелень змеившуюся к северной оконечности бульвара. Восхищали архитектурный замысел и сноровка, сумевшие скрыть этакую громадину, которая возникала лишь в последнюю секунду. До сей поры Пфефферкорн считал, что строение в непретенциозном колониально-испанском стиле, довольствующемся скромными материалами, обладает большей домашностью,нежели суперсовременные клетки из стекла и стали или грузные неоклассические изыски с фасадной колоннадой. Теперь он думал иначе. Порождение земли и глины, этот дом вздымался, раздувался и набухал. Обилие башенок и балкончиков. Прям доблестный последний бастион, противостоящий захватчикам. Впечатление осажденной крепости усиливали камеры наблюдения, объективы которых посверкивали сквозь листву. Наверное, хозяин оборонялся от какого-нибудь сбрендившего поклонника, подумал Пфефферкорн. Или это пример того, как возросшее благосостояние требует соответствующей обособленности?
Карлотта передала «бентли» на попечение дворецкого и сказала Пфефферкорну, чтобы он оставил свой ключ в зажигании.
— Джеймсон позаботится. Верно, Джеймсон?
— Мадам.
— Только не поцарапайте. Машина прокатная.
Через громадную резную дверь Пфефферкорн проследовал в вестибюль и, миновав его, очутился во внутреннем дворе, благоухавшем цитрусами. Журчал мозаичный фонтан. По стойке «смирно» в вазах стояли цветы. Расставленные шахматы ожидали игроков. Кресла — задниц. Портреты улыбались, виды манили, изваяния простирали длани. Все предметы, живые и неодушевленные, функциональные и декоративные, выглядели бесподобно, включая белую комнатную собачку, приветственно очнувшуюся от дремы.
— Поздоровайся, Боткин, — сказала Карлотта.
Пфефферкорн нагнулся почесать песика за ухом. Судя по шелковистой шерстке и приятному запаху, за собакой трепетно ухаживали. Собачью шею украшала призерская лента. Пес опрокинулся на спину, и Пфефферкорн погладил ему пузо. Животное радостно тявкнуло.
Чувствуя, что этого ждут, Пфефферкорн попросил экскурсию по дому. В сопровождении пса, рысившего за хозяйкой, обошли комнату за комнатой. В подвале осмотрели бассейн, который Билл ежедневно переплывал сотню раз. В домашнем театре Пфефферкорну вручили тяжелый, как словарь, дистанционный пульт, поднимавший и опускавший занавес. Заглянули в танцзал, где четыре вечера в неделю Карлотта занималась с партнером-профессионалом, и музыкальную гостиную, забитую всевозможными инструментами, хотя ни один из супругов де Валле не обладал даже относительным слухом. На клавесине стояла фотография Боткина, запечатлевшая получение призерской ленты.