Чижик-пыжик
Шрифт:
– А вы куда?
– Нам надо на Невский, в один-другой магазин. Ты же не пойдешь с нами? Подарки в Москву.
– А он еще стоит - Невский?
– спросил я с удивлением.
Они растолкали меня часа через два - в Летнем саду хорошо спится.
Потом был ресторан на той стороне Фонтанки. Я пришел с двумя дамами, хотя они стеснялись и упирались.
– Вы обе участвовали в дискуссии, - сказал я твердо, - и у вас все права на обед. А кроме того, вы, надеюсь, пришли не с пустыми руками?..
Дальнейшее стало совсем смутным. Я не уверен, но мне помнится,
Вообще город мне все больше и больше нравился...
Внезапно, не понять как, но мы оказались у входа в нашу гостиницу. Стояли и курили. Вдвоем. Наступал вечер, верней, еще одна белая ночь.
– А куда делась Тина?
– спросил я.
– Ты ж только что с ней прощался? Она поехала утешать Изольду - она плачет, не переставая. Ты очень трогательно Тину напутствовал и был с ней нежен - неужто не помнишь?..
Телефон зазвонил как только мы вошли в номер.
– Пойдете ужинать?
– мой московский приятель был, как всегда, точен и заботлив.
– Мы только вошли.
– Вот и хорошо. Как твой доклад?
– А как твоя работа?
– Норму мы выполнили. И более того.
– Что более?..
– Перевыполнили.
– Я вроде тоже...
– Итак, ждем, коньяк я уже поставил в сумку...
Мы снова сидели в полутемном ресторане. Горели свечи, но цветов не было.
Коньяк сначала смягчал, смягчал, потом начал снижать. Или наоборот.
– Как грустна наша Россия, сказал один гений другому, - напомнил я им. Причем, здесь сказал. В этом самом городе.
– Ты к чему это?
– спросил мой московский приятель.
– Я про чижика, - сказал я.
– Мы пьем коньяк и закусываем шашлыком. А он там, на ихней Фонтанке, - один, мокрый и маленький.
– Да, пока нам неплохо, - сказал мой московский приятель.
– Ты сделал доклад, а я успел двинуть работу. Причем далеко.
– Кому везет - везет, - сказал я.
Она стала кашлять, как только мы вчетвером вошли в лифт. Отчаянно и надрывно.
– Давай, пока не поздно, поищем врача, - сказал я.
– Не надо, это от коньяка - я не привыкла.
– Коньяк хороший, - мой московский приятель очень огорчился.
– У меня с ним никогда никаких проблем...
– При чем тут коньяк, - сказал я, - она просто слишком впечатлительная, а мы живем как бы в контрасте - то холодные пельмени, то теневая экономика.
– У меня есть какие-то лекарства, - сказал помощник моего московского приятеля и тоже очень за нас огорчился: помощник был очарователен.
– Я сейчас посмотрю, подождите минутку...
Нам выдали лекарства, и мы открыли свой номер.
Все те же каменные кровати. И мерзкая тумбочка.
Она кашляла, не переставая. Очень жалобно.
– У тебя коклюш, - сказал я, - у взрослых это бывает, хотя и редко. Но ты вообще редкое вещество. Хорошо бы покатать тебя на
– У меня был коклюш в пять лет, - сказала она.
– Он дает иммунитет и не повторяется...
Она сидела на кровати, согнувшись, - маленькая и несчастная, похожая на птичку. Под лампой сверкали светлые волосы.
– А на коньяк у тебя иммунитет, видать, отсутствует, - сказал я, - очень жалко...
И подумал вслух:
– Может, у них не только лекарства, но и кипятильник? Он хозяйственный мужик, а поскольку они всю ночь работают, то, наверно, кипятят чай и варят кофе. Мы вскипятим молоко, и оно забьет в тебе коньяк.
– Они трудятся над книгой и докладом, - сказала она сквозь кашель и горько усмехнулась.
– Всю ночь работают и работают, а мы с тобой... Я никогда не пью молоко, не говоря о том, что его у тебя все равно нет.
– Тогда ложись, - сказал я, - я укрою тебя двумя одеялами, а утром ты отряхнешься - и вспорхнешь...
Я притащил из ванны полотенца, завернулся в них и потушил свет.
Она кашляла и гремела...
Я бежал по зимнему лесу, на сей раз - безо всякой дороги, проваливался в глубоком снегу, падал, поднимался, натыкался на деревья, за мной что-то гремело, звенело, трещало...
От кого я убегаю?
– думал я. Как тот самый заяц в белорусском лесу во время больших маневров: танки грохотали, крушили деревья, над их макушками рокотала одна эскадрилья за другой, меж деревьями батальон за батальоном бежала пехота в белых маскхалатах... А заяц метался и думал, что вся охота за ним и против него...
Но я не был зайцем. Или был?.. От кого я спасался?..
На усыпанной красными ягодами ветке сидел, качался... чижик. Маленький, взъерошенный, с медной головкой. Потом он спрыгнул в снег и скакнул ко мне, ближе, ближе... Я его разглядел: он был в мундирчике - училище правоведения! криво, не в те петли застегнутом, в пуху и перьях. Из коротких рукавов торчали помороженные красные лапки, растопыренные и дрожавшие... Несло перегаром... Может, от меня? Нет, это он явно с большого бодуна.
"Ваше превосходительство, - произнес он пискляво и с хрипотцой, - оставьте меня, зачем вы меня обижаете?.."
Я проснулся в поту, полотенца валялись на полу, за окном гремел, звенел, скрипел трамвай, подбирался к десятому этажу - вот-вот въедет...
На соседней кровати она посапывала, вздыхала, уже не кашляла.
Мадам литература, с тоской думал я, одна только мадам литература... Но, быть может, не во мне все-таки причина - это город путает всех и каждого, кто сюда попадает, однажды он кому-то приснился, и тот, кому он приснился, попытался его воссоздать, построить... И построили, воссоздали -из ничего, из болотного тумана, из нелепых снов... С тех пор город и не оставляет никого из тех, кто сюда приезжает, морочит, закручивает, путает, делает с ними все, что хочет, захочет, и никто не может понять - как, почему, зачем?.. Никто не в состоянии добраться до смысла того, что с ними здесь происходит... Да уж писали об этом, все давно написано - но разве в том дело?..