Читатель мыслей
Шрифт:
«Аранжировка барахло, – автоматически отметил я, по дороге на сцену слушая, что играют без меня. – Заморочено. Клавиши вообще не в тему, бас кривой. А барабанщик тянет. Травы что ли перед концертом опять покурил?! – Я подозрительно посмотрел на Вардкеса – барабанщик наш приехал из какого-то горного аула в Армении; говорил по-русски плохо, но играл „с самого рождения“.
Тот сидел за установкой, словно горный орел. Один глаз у него был широко открыт, а второй хитро прищурен. Выглядел он, словно человек, целящийся в прицел винтовки. «Так и есть. Обкурился, – резюмировал я, хорошо зная такое выражение его лица. Делать ничего не оставалось. – Тексты и свою партию с импровизациями
…Приступили к еде. Нина продолжала удивлять: она тараторила не переставая. Раньше, по крайней мере, в общении со мной, она была очень сдержана. Теперь же, она болтала о своих знакомых, преподавателях и друзьях, словно с лучшей подругой.
Я отметил вдруг, что моё отношение к ней так же переменилось. Причем, перемена эта меня не порадовала: если раньше я хоть и был в нее влюблён, но как говориться «как все». Теперь же, я ловил каждое её слово и буквально не мог отвести от нее глаз; казалось, я просто не смогу ни разговаривать, ни вообще существовать в её отсутствие. Мне было уже все равно: любит она другого или нет; важно было не упустить; не дать ей скрыться, уйти. Мои амбиции и ревность не пропали; но они стали ничем в сравнении с желанием видеть ее, быть с ней…
«Эко тебя переклинило-то, – мысленно удивился я, не понимая природы случившегося. – Ведь не потому же это с тобой происходит, что она хвалит?» Однако внутреннее ощущение и восприятие Нины изменилось не только в этом.
Если раньше я скромно сознавал и принимал свою слабость как данность и ничего потому не предпринимал, то теперь всё изменилось. Я был жестко, хладнокровно уверен. Уверен, что возьму верх над любым соперником. Для этого нужно только не рвать; сохранять контакт и отношения. И всё встанет на свои места. Короче, я в этот момент решил стать «просто другом». Тем более, момент был удачным – я стал в ее глазах крутым музыкантом.
– Слушай, – я начал реализовывать свой план незамедлительно. – А что там Игорек рассказывал, у тебя роман какой-то оригинальный по почте? Расскажи, интересно!
– Вот болтун, я ж ему по секрету… она не казалась особенно расстроенной. Да что тут рассказывать… – однако, я сразу почувствовал, что именно на эту тему она готова говорить часами. – Мой поезд и его на один паром попали. И вагоны напротив оказались. Ну, мы и разговорились. Я как-то сазу поняла, что это – «любовь». Мы, женщины, это сразу чувствуем. – Я отметил ее уверенное «мы, женщины» и на некоторое время снова впал в молчаливо– траурную прострацию.
Более конкретно выяснилось следующее: поговорили и разъехались. И он у нее отчего-то ни телефона, ни адреса не взял… Только крикнул вслед что разыщет. Она, было, забыла о нем, а тут вдруг подруга ее, секретарь комсомола на факультете письмо получает: «Дорогой товарищ секретарь! Обращаюсь к тебе как мужчина к мужчине!..» – ну а дальше, что, мол, любовь. «Помоги товарищ, нету ли у вас стройотряда проводников». И описание Нинкино. Он, оказалось, такие письма во все институты Иркутска разослал! Ну, а у нас секретарь хоть и девчонкой оказался, так зато прямо в десятку попал: лучшая Нинкина подруга!
«Вот не свезло, – подумал я на этом моменте рассказа. – Видать, тяжело мне с этим Артемом придется. Тертый хахаль попался…»
Однако, не так страшен черт оказался, как его малюют. Нина действительно сильно любила музыку и в ней разбиралась. Артем же, как быстро
– Вот, пишет, что ему «Битлз» нравиться. – Рассказала на очередной встрече Нина. – Я, пишет, решил их у себя в Москве распространить. – А дальше на две страницы о том, как челноки могут из страны двести сковородок вывести, а взамен тысячу дисков ввести… С расчетами и ценами на металл. В Китае и у нас. А дальше о том, как он через фасовщиков их продавать потом будет. – Она жалобно посмотрела на меня. – Что ответить?
– Ответь, что если бы «Битлз» на сковородках играли, то их не в Китай, а в Африку экспортировать бы надо. Что б вместо барабанов, по пластинкам стучали. И английское правительство поддержит… А, в целом, что-то с головой у твоего Артема не того… – я выразительно покрутил у виска пальцем. – Если он «Битлз» на сковородки меряет…
– А вот, – вдруг рассказывала она. – Я ему: ты к Шостаковичу как относишься? – Хотела на классику перейти; А он: «я классику, в принципе не люблю. Ее фирма „Мелодия“ издает. Весь Союз наводнен; не пробиться. Смысла нет – не сбыть потом».
А я масла в огонь: тут я с ним полностью согласен. Пиши, что Шостакович еще хуже: по телевизору передали, что из Болгарии большая партия пластинок идет. Скоро все магазины Шостаковичем завалят. Ничего не продать: плохой композитор.
Не знаю уж, что Нинка ему отвечала. Только, ходила она все больше по факультету мрачная и все неохотней о нем рассказывала. И, однажды, пришла в институт заплаканная. С припухшими глазами и под соболезнующими взглядами подруг. Вечером после репетиции я под каким-то предлогом остался в общежитии и зашел к Нине. Соседка при виде меня вышла; ей срочно понадобилось к друзьям. Я в то время уже был в институте широко известен: наши песни слушали почти все. И, конечно, знали, что я влюблен в Нину, к сожалению, безнадежно… из-за Артема, «который сковородками торгует» – здесь без меня тоже не обошлось.
– В общем… – она с трудом сдерживала слезы. – Он мне написал. Она достала измятый листок. «За сорок минут можно выпустить десять тракторов с конвейера завода, влюбиться, но, увы, не стать близким человеком!» – она повернула заплаканное лицо ко мне. – И все!
Я не знал даже что сказать. Мой план сработал быстро и эффективно. Нина была свободна.
Дальнейшее было делом техники. Я был крут. Известен, наверное, каждому третьему в городе. С Ниной мы были прекрасными друзьями. Более того: кажется, она любила меня уже давно, но эта непонятная и не очень естественная связь с Артемом не давала свободы. Мне было, конечно, трудно, но совсем не так, как если бы предмет ее обожания был рядом. Не знаю, хватило бы мне сил и уверенности преодолеть ту ревность и боль, когда любимый тебе человек на твоих глазах уходит в постель к другому…
В тот день она впервые не убрала мою руку со своей. И понеслось: концерты, репетиции. На них тоже приходил народ. Каждый «прогон» (для непосвященных, та же репетиция, только в формате концерта) превращалась в шоу для посвященных. В смысле, билеты не продавались. Приходили те, кто знал, а знали многие. В результате уже на «прогоны» было не попасть.
Я всюду носил с собой ТАЛИСМАН. Так я назвал маленький прибор, размеров меньше зажигалки, который я обнаружил в тот первый концерт в кармане пиджака. Я его тогда взял, и все время носил с собой. Это превратилось в настоящую паранойю: выходя из дома, я первым делом проверял: со мной ли он. Несколько раз я забывал его дома и в панике возвращался за ним, где бы я не был в этот момент.