Чистовик
Шрифт:
– Видишь? – сказал Котя. Лицо у него бледнело. – Видишь, как все просто? Ну же… давай…
– Все очень сложно, – ответил я. – Но я надеюсь, что не ошибся. Я не хочу быть куратором. Я не хочу быть функционалом. Идите вы все в пень.
Взявшись за трубу, я вырвал ее из Коти, отбросил в сторону.
– Сейчас я умру, – печально сказал Котя. – Потеря крови, болевой шок…
Я посмотрел на запекшуюся на его мундире
– Да нет, – сказал я. – Ты не умрешь. Ты же куратор. Ты могучий функционал, умело управляющий прислугой в техногенном мире Демос.
– А ты?
– А я – просто человек. Я сделал выбор, понимаешь? Когда не стал тебя добивать – сделал выбор. И перестал быть функционалом.
– Нет, не понимаю… – Голос Коти чуть окреп. Он попытался потрогать свою рану, поморщился. – Ой, больно как… Ты бы знал, как больно!
– Я догадываюсь. Ничего, терпи. К обеду заживет.
– Все равно никто не поверит. Все равно все будут подозревать, что ты функционал. Что ты… что твои способности просто затаились…
– Ну и прекрасно. Значит, меня побоятся пришить на всякий случай. Из риска, что мир провалится в тартарары. Это просто замечательно, что мне не поверят до конца.
Котя поерзал, садясь поудобнее. Деловито сказал:
– Заживает… Ты в себе ничего не чувствуешь?
– Ничего. Совершенно.
Я протянул руку, попытался приподнять кончиками пальцев трубу. Ничего не получилось.
– Как это у тебя вышло?
– У каждого человека своя судьба, – сказал я. – Вы превращаете в функционалов тех, кто мог бы изменить судьбу человечества. Но миров – бесчисленное множество. Где-то там, в этих мирах, люди все-таки следуют своей судьбе, изменяют жизнь… Надеюсь, не только путем войн. Надеюсь, к лучшему. И эта искаженность, эта противоестественность существования функционала – она одновременно источник его силы. Мы… Нет, уже вы. Вы сильны, потому что живете не своей жизнью. Потому что делаете не то, что могли и должны были совершить.
– И что ты должен совершить?
– Не знаю, честное слово. Вначале вернусь в институт. Может, и впрямь ракету должен построить?
– Мы тебя из института не выгоняли, – сказал Котя. – Ты сам ушел. Я тогда и не думал, что ты функционалом станешь, ты сам все решил. Помнишь, говорил, что надоело учиться ради того, чтобы всю жизнь как лох гайки крутить и схемы рисовать?
– Котя, – засмеялся я. – А кто тебе сказал,
– У меня в кармане сигареты, достань, – попросил Котя.
Я достал золотистую пачку, вынул одну сигарету, раскурил и вставил Коте в зубы. Руки у него были все в крови.
– Себе бери, – сказал Котя. И не удержался, добавил: – Бери всю пачку, на стипендию таких не покуришь!
– Да нет, спасибо. Мне теперь здоровье надо беречь, я же не функционал.
Я встал, отряхнул колени. Спросил:
– Может, тебе плед притащить? А то застудишься, Иллан будет огорчена.
– Не застужусь.
– Ну смотри. Я пойду, пожалуй. Мне надо собаку выгуливать.
Я вышел из дворика, обернувшись лишь в арке. Котя курил, глядя в сумрачное московское небо. Что ему там виделось? Жаркое солнце Византии? Что еще он должен был совершить, но так и не сделал, предпочел стать функционалом?
Я пошел к дому.
Алкаши стояли у ограды снаружи, возбужденно что-то обсуждали. К бутылке они уже успели изрядно приложиться. Я помахал им рукой, и они торопливо двинулись прочь.
А что должны были совершить они? Какие неудобные кому-то поступки, что выкинуло их из жизни простым и надежным способом даже без сладкой пилюли функциональности?
Не знаю и уже не узнаю.
Я больше не творю чудеса.
Я никогда не смогу изменить мир.
Но я могу отстоять свое последнее право, единственное, которое есть у человека, – право быть собой. Право возделывать свой сад.
– И мне дороже боль и тлен, – сказал я, вспоминая Землю-шестнадцать, где мне уже никогда не побывать. Теперь у меня только одна Земля. – И редкий, горький миг блаженства, чем бесконечный рабский плен дарованного совершенства!
Когда я вернулся домой, то у порога меня ждала огромная лужа и смущенный, но уверенный в своей правоте Кешью. Что ж, каждый протестует как может.
Я не стал его ругать.