Чистильщик
Шрифт:
— Хочешь чего-нибудь попить? — спрашивает она, опуская розу в вазу.
— Нет, спасибо, — отвечаю я, поплотнее закутываясь в куртку. В этом доме всегда холодно.
— В супермаркете скидки на кока-колу.
— Нет, спасибо.
— Три доллара за упаковку из шести банок. Сейчас чек покажу.
— Мам, оставь. Я же сказал, что не хочу.
— Ничего-ничего…
Она уходит, оставив меня одного. Хотел бы я выразить эту мысль как-нибудь помягче, но мать моя с каждым днем съезжает с катушек все больше и больше. Я верю ей, что на кока-колу скидки, но ей все
Я киваю.
— И правда три доллара. Удивительно.
— Ну так как, тебе налить?
— Давай.
Так проще.
Она накрывает ужин. Мы садимся и начинаем есть. Столовая прилегает к кухне, и единственный вид, который мне остается, это или моя мать, или стена позади нее, так что я смотрю на стену. Все электроприборы здесь выглядят так, будто они устарели уже тогда, когда изобрели электричество. Линолеум на полу как будто скроен из лягушат Кермитов, [1] с которых содрали кожу. Стол ярко-бананового цвета. Холодные металлические ножки. Стулья обиты мягкой тканью; мой стул слегка шатается при каждом движении. Мамин стул, в отличие от моего, укреплен.
1
Лягушонок Кермит — герой детского сериала «Маппет-шоу ». — Здесь и далее прим. ред.
— Как прошел день? — спрашивает она. Крошечный кусочек морковки прилип к ее подбородку. Как будто одна из родинок пыталась его на себя насадить.
— Нормально.
— Я от тебя целую неделю ничего не слышала.
— Я кое к чему готовился.
— По работе?
— По работе.
— А твой двоюродный брат женится. Ты знал?
Теперь знаю.
— Правда?
— Когда ты найдешь себе жену, Джо?
Я заметил, что пожилые люди всегда жуют с открытыми ртами, так что ты слышишь, как еда у них во рту шлепает о нёбо. Это потому, что они все время собираются что-то сказать.
— Не знаю, мам.
— Ты ведь не голубой, сынок?
Она говорит это и жует одновременно. Как будто это какая-то мелочь. Как будто она просто сказала что-то вроде: «Тебе идет эта майка» или «Хорошая выдалась погодка сегодня».
— Нет, мам, я не голубой.
На самом деле это действительно мелочь. Я не имею ничего против голубых. Совсем ничего. В конце концов, они просто люди. Как все остальные. А вот по отношению к людям вообще кое-какие проблемы у меня имеются.
— Хм, — хмыкает она.
— Что?
— Да нет, ничего.
— Мам, что?
— Просто я тогда не понимаю, почему у тебя нет девушки.
Я пожимаю плечами.
— Мужчины не должны быть голубыми, Джо. Это не… — она пытается подобрать слово, — нечестно.
— Не улавливаю.
—
Минуту мы едим в полной тишине, и это максимум, который моя мать может выдержать, перед тем как начать болтать снова.
— Я начала сегодня паззл собирать.
— Угу.
— Он был со скидкой. Двенадцать долларов вместо тридцати.
— Вот это сделка.
— Подожди, я тебе чек принесу.
Когда она уходит, я продолжаю есть, хотя знаю, что, даже если быстро все съем, это не будет означать, что я смогу быстро уйти. Смотрю на часы на микроволновке и на плите и сравниваю с теми, что висят на стене; ну, наперегонки, кто быстрее! Но и те и другие как будто застряли на месте. Мама недолго ищет чек, думаю, она специально положила его на видном месте, чтобы мне показать. Она семенит обратно с еще одной рекламкой. Сдерживаю восторг как могу.
— Видишь, двенадцать долларов.
— Ага, вижу.
На рекламке написано «битком набито удовольствием». Пытаюсь представить, что было в голове у человека, когда он это придумал. Или под чем он был.
— Это восемнадцать долларов. Ну, вообще-то первоначальная цена была двадцать девять девяносто пять, потом стало двенадцать, так что это восемнадцать долларов и девяносто пять центов экономии.
Пока она говорит, я тоже подсчитываю и быстренько вычисляю, что она обсчиталась на доллар. Но лучше промолчать. Думаю, что, если она узнает, что сэкономила восемнадцать долларов, а не девятнадцать, она понесет паззл обратно. Даже если она его уже собрала.
— Это «Титаник», Джо, — говорит она, хотя я и так прекрасно вижу, что на рекламке нарисован большой корабль, и на борту у него написано «Титаник». — Ну знаешь, корабль?
— Ах, этот «Титаник».
— Настоящая трагедия.
— Ты о фильме?
— О корабле.
— Я слышал, что он утонул.
— Ты точно не голубой, Джо?
— Я думаю, я бы заметил, если бы им был, а, мам?
После ужина я предлагаю помочь ей убраться, хотя уже знаю, что она мне ответит.
— Ты думаешь, я хочу использовать тебя как прислугу? Садись, Джо. Я уберусь. Какая мать не заботится о своем сыне? Я тебе скажу — плохая мать, вот какая.
— Давай помогу.
— Я не хочу, чтобы ты помогал.
Я сажусь в гостиной, уставившись в экран телевизора. Сводка новостей. Какой-то труп. Нападение с взломом. Переключаю каналы. Наконец входит мама.
— Я, по-моему, всю жизнь провела, занимаясь тем, что убирала за твоим отцом, а теперь трачу остаток жизни, убирая за тобой.
— Я же предложил помочь, мам, — говорю я, поднимаясь.
— Ну, теперь уж поздно. Я уже закончила, — подкалывает она. — Ты должен научиться ценить свою мать, Джо. Ведь я — это все, что у тебя осталось.
Эту речь я знаю наизусть, и я извинялся ровно столько раз, сколько ее слышал. Если я попрошу прощения еще раз, похоже, извинения будут составлять добрую половину от всего моего общения с матерью. Она садится, и мы смотрим телик — какой-то английский сериал о людях, которые говорят «noffing» вместо «nothing», а что такое «bollocks», я даже не подозреваю.