Чистильщик
Шрифт:
Он никогда не сражался всерьез – занятия и стычки в коридорах университета с такими же школярами не в счет. Он никогда не сражался с тем, кто убивает тусветных тварей – и чья жизнь зависит именно от умения плести нити мира в полную силу.
Сапоги шагнули в сторону – кажется, даже неторопливо. Пламя пронеслось мимо, рассыпалось безвредными искрами. Перед лицом промелькнула рука, стянула ворот, вздернула на ноги.
– Оно того стоило? – поинтересовался чистильщик.
Закричала Мара, бросилась – глупо повиснув на плече чистильщика, словно разом забыла все плетения. Тот даже не глянул в ее сторону,
– Так стоило оно того, чтобы умирать?
Нет, кричало что-то внутри. Что угодно, только не…
– Да, – выплюнул Эрик.
Потянулся к дару последним отчаянным усилием, но чистильщик оборвал нити еще до того, как те успели сплестись. Потом невидимая рука сжала сердце, оно затрепыхалось пойманной птицей, Эрик захрипел, задыхаясь, и мир исчез.
***
Он открыл глаза, медленно сел. Темнота перед глазами постепенно рассеивалась, сердце вело себя прилично и можно было дышать, только трясло от запоздалого страха. Мара, рыдая, обняла, уткнулась в плечо. Трактир опустел, хотя на улице вокруг гудел народ, деловито куда-то спешил, старательно не обращая на них внимания. Одаренные сцепились, бывает, редко, но бывает. И как бы вот эти, что едва живы остались, сейчас не решили зло сорвать на тех, кто не вовремя оказался рядом и видел…
– Чем-то помочь, господин?
Лицо трактирщика отчетливо отливало зеленью, но не сбежал, надо же.
– Где… – просипел Эрик.
– Ушли, – всхлипнула Мара. – Бросили хозяину золотой, развернулись и ушли.
Эрик погладил ее по волосам, все еще не понимая, на каком он свете.
– Погуляли, значит…
– Прости, – всхлипнула она.
Он покачал головой.
– Ты тут ни при чем. Ему нужен был повод.
Он вздохнул, поежился от пробежавшего по хребту холода. Вот, значит, как это бывает, когда смерть проходит в полушаге.
Мара продолжала рыдать, вцепившись в него.
– Он остановил сердце. Я думала…
– Запустила ведь? – сказал Эрик.
Она закивала, все еще прижимаясь к нему лицом.
– Тебя не тронули?
– Нет, – Мара, наконец, оторвалась от него, заглянула в глаза. – Но я так испугалась…
– Я тоже, – хмыкнул он.
Медленно поднялся, оглядываясь. Просто ушли, значит… Снова затрясло – теперь уже не от страха, а от пережитого унижения. Спалить бы этот трактир к тусветным тварям, чтобы не напоминал. Эрик поднял ладонь, на которой заплясал огонек. Стряхнуть, точно воду с только что мытых рук, и полыхнет так, что ничем не потушишь.
– Господин… – просипел трактирщик.
Эрик оглядел съежившуюся фигуру, перекошенное от страха лицо.
– В доме есть кто-то кроме тебя? Семья, дети?
Трактирщик мотнул головой.
– На улице бегают. Не губи…
– Уходи. Если не хочешь сгореть вместе с…
Тот заскулил, обхватил руками его колени, что-то бессвязно лепеча. Что-то про семью, которая по миру пойдет. Врет. За золотой, который ему сегодня бросили чистильщики, мастер-каменщик будет полгода работать от рассвета до заката. Да наверняка и еще успел в кубышке припрятать. Не сдохнут.
Впрочем, какое ему, Эрику, до этого дело? Пнуть от души, чтобы отлетел, а потом сбросить с руки огонь и пусть горит со своим добром, если хочет. Сам выбрал.
– Уйди, – повторил
Трактирщик отчаянно замотал головой, так и не разжимая рук. Всхлипнул. По лицу покатились слезы. Эрик долго смотрел на него сверху вниз. Ему ни разу еще не приходилось убивать.
– Поди прочь. – он сжал кулак, гася огонь.
Тот отполз на коленях, сбивчиво благодаря. Эрика снова передернуло. Он порылся в кошеле. Золотых не водилось, и нескоро еще заведутся, но серебряк найдется.
– За беспокойство. – Он бросил монету трактирщику. Обернулся к Маре, мотнул головой. – Пойдем домой.
Нагулялись.
Когда перестанет трясти, надо зайти к профессору Стейну и записаться на боевой курс. Зря он считал его уделом тех, кто не умеет пользоваться головой и словами. Как раз будет чем заняться после защиты.
Внутри было удивительно мерзко.
***
Выбрать время и дойти до профессора Стейна удалось лишь накануне защиты. Хотя, казалось, чего там особо идти – поднимись на верхний этаж университета в зал для боев, да постучись в дверь. Если профессор не у себя, значит, гоняет группу где-то на улице.
Два года назад Стейн сам предлагал Эрику заниматься, а в перспективе защищать магистерскую по боевым плетениям. Тогда Эрик отказался, и сейчас при одной мысли о том, что придется объяснять, с чего вдруг переменил решение становилось тошно. В прямом смысле: мутило и слабели колени.
Однако профессор, вопреки ожиданиям, расспрашивать не стал, сказал лишь: «Группу уже не догонишь, приходи после защиты: составим расписание на ближайшие месяцы, а потом видно будет. Может, все же уедешь». Эрик помотал головой: уезжать расхотелось, расхотелось вообще выбираться из университетских стен. Глупая и постыдная слабость, с которой рано или поздно придется справляться, но пока хватало и других дел.
Выйдя из кабинета, Эрик едва не столкнулся с наставником. Человека, что шел рядом с профессором Лейвом, он узнал не сразу. Без темно-зеленого плаща, в синем, шитом серебром дублете, тот походил на одного из благородных, что часто заглядывали в университет. Особенно незадолго до выпуска, присматривали среди будущих магистров целителя или алхимика, а, может, человека в личную дружину.
И выражение лица у чистильщика сейчас было совсем другим: благожелательно-заинтересованным, словно он действительно наслаждался беседой. Он перехватил взгляд Эрика, едва заметно улыбнулся. Коротко поклонился, так приветствуют случайных знакомых. Эрик поклонился в ответ: как бы ни хотелось исчезнуть, пренебрегать приличиями в присутствии наставника не стоило.
– Вы знакомы? – удивился профессор.
– Мы не представлены, – сказал чистильщик. – Но довелось переброситься парой слов на ярмарке.
– Тогда позволь тебе представить. Эрик, мой диссертант.
– Рад знакомству, – кивнул чистильщик.
– Альмод, мой ученик.
Эрик снова поклонился, пытаясь натянуть на лицо доброжелательность. Мысль, что наставник когда-то занимался с… этим: помогал разбираться в особо хитрых плетениях, выбрать тему работы, подсказывал какие-то детали, расспрашивал о планах на будущее, всерьез обсуждая их, словно с равным, кольнула. Глупости, сказал он себе, нельзя же ожидать, что будешь единственным и исключительным учеником. Но…