Чингиз-роман
Шрифт:
Катык теплый, вонючий. После такого кефира тянет в туалет. Я отрываю клок туалетной бумаги и тщательно вытираю им глаза и нос, а также губы и шею. Вторым клочком пытаюсь собрать с лица мел, что сыпался на меня с потолка. Мыться мне нельзя, хотя все тело чешется.
Я надеваю шелковую рубашку, как учил наш великий вождь. Шелковая рубашка и кожаные брюки создают парниковый эффект, убивая всех клещей и вшей. Все, я готов. В путь. Любая, даже самая небольшая дорога обещает уйму приключений, особенно в переполненном общественном транспорте.
Я чувствую, как
Рабочие тоже очень грязные. От них пахнет железом, гаечными и газовыми ключами. Настоящие рабы воинов.
А вот пьяниц я не люблю. Пьяницы-ханы погубили много батыров. В пьяниц трудно попасть из лука. Поэтому я не пытаюсь их бить, хотя их так много в автобусе. Я на них стараюсь глядеть издалека. Или вовсе не глядеть. Но почему-то они всегда попадаются мне на глаза. Лезут мне на глаза, как грязные волосы хиппи.
Вот и сейчас, стоило мне выйти из автобуса, как я увидел, что мой друг разговаривает с пьяницей.
— Привет, — говорю я.
— Привет. Слушай, тут мужик нож продает. Дешево, тебе не нужно? — в шутку торгует за мужика Димон.
— Этот, что ли? — презрительно оглядываю я мужика.
— Да.
— Купите, ребята, хороший нож.
— Я краденого не беру, — с презрением отвечаю я, — за это, по «Ясе» Чингиз-хана, голова с плеч летит.
— Краденое? Да что это такое?.. Нам ими зарплату выдают, оклад… — начинает заикаться в возмущении мужик.
Кажется, он не врет.
Я не знаю, что такое оклад, от какого это слова-рода. Может быть, от слова «клад», а может быть, и от рода «ат». Я не понимаю. Я вообще плохо понимаю по-русски.
— Что это такое? — спрашиваю я у приятеля.
— Это зарплата.
— Значит, он заработал ножи?
У меня начинает просыпаться уважение к мужику, он наверняка был воином, пока не спился. Ножи — это трофеи. Где он еще мог набрать столько ножей. Оружие — оно ведь дорогого стоит.
— За сколько продаешь? — интересуюсь я.
— За сто рублей. Недорого.
Пусть он и пьяница, зато бывший воин.
— Беру, — решаюсь я.
— Зачем тебе? — спрашивает мой друг.
— Увидишь.
Мужик показывает достоинства своего ножа. В нем пять лезвий. Самое большое открывается нажатием на кнопку.
— Даю еще пятьдесят рублей, — говорю я.
— Ты что, с ума сошел, — говорит мой друг, — он же не просил.
— За хорошее оружие денег не жалко.
— Купите еще один, — предлагает мужик.
— Зачем мне два? — удивился я. — Или ты думаешь, что я могу потерять свое оружие, а может быть, ты намекаешь на то, что у меня его отнимут? — свожу я в ярости брови.
— Нет, — в испуге мотает головой мужик.
— Или ты думаешь, что мы не воины, а купцы? — моя ярость начинает набирать обороты.
— Подарите кому-нибудь, — заискивающе находится мужик.
— Хочешь? — обращаюсь я к своему другу, остывая. — Хороший подарок.
— Мне не надо, — Димон оттаскивает меня за локоть.
Дальше
— Сразу на первом и на втором курсе? — говорили мне педагоги, принимая конверт, — и как ты здесь учишься, лучше тебе пойти учиться в ПТУ. — (ПТУ — это Педагогический Тутошний Университет.)
— Ты же абсолютно безграмотен, — говорили мне педагоги. — Ты не посвящен в грамматику, синтаксис и стилистику русского языка. Не умеешь правильно ни спрягать, ни склонять. Ну зачем тебе наш прекрасный Университет-Сарай? Да еще факультет языка и литературы?
Это я-то не умею запрягать? Кто бы говорил. Да я еще в аспирантуру поступлю. И ко второму году все профессора, попривыкнув, будут с нетерпением ждать моих кандидатских экзаменов. Ведь на всех экзаменах я им показываю свои бесценные стихи. А стихи я пишу на бумажках. Точно таких же, что отобрал у менялы. Да, они будут ждать моих стихов с нетерпением.
А из вашей шараги я и сам, будь на то моя воля, сбежал бы прямо сейчас. Но я солдат. Воин своего хана. Я дал клятву ему быть здесь. И эта клятва — как клеймо раскаленного железа на моем сердце. Я не могу думать ни о чем другом…
Итак, мы заходим в университет. В Университет-Сарай. Поднимаемся по мраморной лестнице. Университет — настоящий дворец. Сворачиваем направо. Наваливаемся на массивную дверь. Не дверь, а ворота города. Эх, еще чуть-чуть…
Мы проваливаемся. Оказываемся в комнате, где сидит много бородатых мужчин и странным образом одетых женщин. Это шаманы. Комната окутана дымом. Нас окуривают, пропускают сквозь дым, чтобы очистить от злых духов.
Нам предлагают сесть на лестницу-стремянку, так как других мест нет, и начинают заговаривать заклинаниями.
— Лев Толстой оказал глубочайшее влияние на Пастернака, — говорит один из шаманов. Он говорит медленно, даже протяжно, но вместе с тем выразительно, словно завывая.
Мне становится плохо. Я еле сижу на стремянке. Я вот-вот упаду. Но этого нельзя допустить. Терпеть, терпеть. Выдержать испытание до конца. Если я, не дай Тенгри, упаду, то меня тут же разорвут на части. Четвертуют или, чего доброго, кастрируют. Я терплю.
Я не знаю, кто такой Толстой, я не знаю, кто такой Пастернак. Может, это боги. Шаман говорит заклинаниями. Он явно нажимает на имена Толстой и Пастернак. Толстой и Пастернак мелькают слишком часто. Я впадаю в транс…
— А Достоевский на Мандельштама, — продолжает говорить новыми заклинаниями шаман.
Я вздрагиваю, выхожу из транса. Имя Мандельштама мне знакомо. Точнее, не Мандельштама, а его отца — Манделя. Так, значит, они боги? И Мандель тоже из богов? — о, ужас! А я надругался над ним. Надругался и чуть не убил своей тяжелой рукой! Что же теперь будет? Меня четвертуют? Меня кастрируют? Я не пройду испытания? Не выдержу всей этой нудятины?