Чикита
Шрифт:
Тогда-то мать Чикиты, слывшая до сих пор трезвенницей, заимела пристрастие к спиртному. Игнасио запретил слугам покупать ей выпивку и разбивал найденные дома бутылки, но Сирения умудрялась раздобыть еще. Я думаю, она пила не столько чтобы забыться, сколько чтобы отомстить мужу. Что ни день они устраивали скандалы, и настало время, когда Сирения большую часть суток отсыпалась с похмелья, напрочь забросив домашние дела, и всем приходилось заниматься Минге.
Наслушавшись про грехи Игнасио, дети росли в убеждении, будто отец — донжуан, а мать — жертва его похоти, мученица. Отца они уважали, но не любили. Все, кроме Чикиты. Ее Сирения так и не смогла настроить против Игнасио. Имей в виду: это не я сам выдумал, а узнал из первых рук в Матансасе от кое-кого, кто был вхож в эту семью. Так уж и быть, выдам
Ах, прости, я ведь собирался рассказать, про что была четвертая глава, а сам завел совсем про другое. Если опять собьюсь, ты меня обрывай, не стесняйся. Нас, стариков, заносит иногда. Но ты не волнуйся, сейчас все изложу.
После рассусоливаний про то, какая расчудесная и сплоченная была у нее семья, Чикита наконец приступала к делу и писала, что первым из дома уехал Хувеналь, один из близнецов.
Он унаследовал от отца любовь к медицине и с детства обожал вспарывать скальпелем брюшки ящерицам и лягушкам. По мнению Чикиты, он так поступал не со зла, а из научного любопытства — хотел узнать, как они устроены изнутри. В общем, когда пришла пора поступать в университет, Игнасио решил отправить сына в Париж, где давали лучшее медицинское образование. Политические взгляды юноши тоже способствовали желанию отца услать его подальше. Как многие молодые люди, Хувеналь считал, что родина должна обрести независимость. Полвека назад главные испанские колонии освободились, и пора бы Кубе последовать их примеру. Остров напоминал пороховую бочку, любой искры достало бы для ужасающего взрыва, и Игнасио счел, что разумнее всего удалить сына от неминуемой войны.
Чикита подарила будущему светилу медицины музыкальную шкатулку, чтобы не так скучал по дому, и советовала не влюбляться во француженок, какими бы смазливыми ни были, потому как они не имеют привычки часто мыться. В мемуарах она подчеркивала, что именно с этим братом ощущала особое родство. В детстве он, конечно, вел себя как дикарь, но отроком полюбил книги и знания, и это их сблизило.
Перед тем как Хувеналь поднялся на борт, мать взяла с него страшную клятву послать телеграмму домой, как только его нога ступит на французскую землю. Он так и сделал, только вот Сирения уже не смогла ее прочесть, потому через пять дней после его отъезда подавилась, обедая рисом с курицей. Куриная кость застряла в пищеводе, и ни один врач не смог ее извлечь. Чикита уделяла две или три страницы описанию материнской агонии, ужасающе медленной и мучительной. Умирающая не могла говорить и общалась с близкими посредством записок в тетрадке. Последнее послание, которое она уже почти без сил нацарапала перед кончиной, предназначалось старшей дочери и гласило: «Косточки жуть как коварны! Никогда не вздумай их обсасывать!»
Третьим покинул дом Кресенсиано. Все сходились на том, что из мужчин семьи Сенда он самый красивый, но и самый тупой. Еле-еле сумел кончить начальную школу. Болван болваном. Даже Сирения, не склонная видеть недостатки детей, говаривала, мол, если Кресенсиано ненароком споткнется, идучи по пастбищу, и упадет на четвереньки, то так и останется щипать травку и ржать до конца своих дней. Зато его приглашали на все вечеринки. Женщины на него надышаться не могли. Так и таяли, когда он танцевал дансон или играл в бейсбол за «Матансас-клуб».
В семье вздохнули с облегчением, узнав, что некая богатая вдова из Карденаса влюбилась в него по уши. Кресенсиано-то привык к легким победам, порхал с цветка на цветок и упивался нектаром то тут, то там. Он думал, что и вдову охмурит в два счета. Но та, хоть и пускала по нему слюнки, не далась и объявила, что он ей интересен не как любовник, а как муж, а до свадьбы он «у этой сигары и кончика не отрежет».
Игнасио советовал сыну сделать вдове предложение. Она, конечно, вдвое старше, зато может обеспечить безбедное и беззаботное будущее, а по нашим временам кочевряжиться не стоит. Молодой человек сомневался, позволены ли такие шаги, когда семья еще носит траур по Сирении, но отец уверил, что покойница первой одобрила бы его решение.
— Женись быстренько, покуда эта несчастная не одумалась, — уговаривал он.
Вдова не успела одуматься: услышав слова «руку и сердце»,
Глава заканчивалась на том, что, проводив молодоженов, доктор возвращался домой и говорил Чиките, как он счастлив, что женил одного близнеца и отправил в Сорбонну второго, подальше от размолвок между креолами и испанцами. Непристроенным оставался только Румальдо. «Вот бы и на него нашлась вдовушка», — вздыхал он. Дальше шло краткое пояснение: Румальдо, даром что смышленый и острый на язык, не имел охоты корпеть над книгами и постигать право, как того хотел Игнасио, и вообще убиваться на любой работе. Этот хлыщ любил модно одеваться, вкусно есть, сорить деньгами и проводил время в борделе мадам Арманд или на петушиных боях. «Во всем потребна мера», — втолковывал ему падре Сирило, также поклонник петушиных боев, всякий раз, видя, что он делает необдуманные ставки. Но у Румальдо советы в одно ухо влетали и из другого вылетали. Вот какой сценой завершалась глава. Слабоватый финал, тебе не кажется?
Ах да, чуть не забыл. В эпизоде со смертью матери Чикита писала, что Игнасио от горя поседел в одночасье. Так вот, в тот самый вечер, когда она мне это надиктовала, один человек в Фар-Рокавей поведал мне совсем иную версию.
Я сидел у себя в комнате и сражался с сонетом — не подумай, что, получив работу, я утратил любовь к стихосложению, — и тут вошла Рустика, принесла мне свежевыглаженные рубашки и брюки. Как она крахмалила белье — страшно сказать. У меня аж мозоль на языке завелась — столько раз я просил сыпать в мою одежду поменьше крахмала, но она и ухом не вела. Все стираное колом стояло.
Ты, наверное, удивляешься, где это я обзавелся рубашками да брюками, если из Тампы приехал голым и босым. Это Чикита мне подарила. Под настроение она бывала очень щедрой, и ко мне, даром что во времена Великой депрессии люди дважды думали, прежде чем потратить даже цент, не раз проявляла щедрость. На третий день нашей работы она заметила, что я всегда одет в одно и то же, и, ничего мне не говоря, послала Рустику купить дюжину рубашек, две пары брюк, пиджак и ботинки. Все отлично подошло, кроме обуви. Ботинки на мне болтались, как корыта, и пришлось их обменять. И потом время от времени подкидывала мне всякие подарки. То галстук, то упаковку носовых платков. Чикита могла себе позволить такую роскошь, потому что, в отличие от многих американцев, не потеряла все деньги, когда банки начали разоряться. Она предусмотрительно завела счета в Париже и Лондоне, и это ее спасло.
Итак, в тот вечер, развешивая рубашки и брюки в шкафу, Рустика глянула на меня искоса и едко осведомилась: неужели я принял за чистую монету россказни Чикиты о ее семье? Я удивился, ведь, как ты помнишь, Рустика обычно держала рот на замке. Но то ли язык у нее чесался, то ли она съела фрикасе из сороки — только она уселась на стул и начала рассказ.
Первым делом она рассказала, что доктор не так уж сильно переживал кончину жены. Он столько лет терпел ее брань и то, как она честила его предателем и распутником при детях, что при виде супруги в гробу испытал скорее облегчение. По крайней мере, вид у него был такой.
— Поседел он от старости, а не от страданий. И ох как быстро нашел себе утешение, — язвительно заметила Рустика. И тут же сменила тему, чтобы опровергнуть еще одно утверждение Чикиты — будто бы они с матерью души друг в друге не чаяли. — Вранье! Все равно что кошка с собакой. Спорили из-за всего. Не успевали помириться, как снова ссорились.
Дело в том, что, когда Чикита повзрослела, Сирения упорно видела в ней маленького ребенка и хотела сама решать, какие дочери носить платья и прически, какие читать книги и о чем разговаривать с кузинами. Если она заставала Чикиту за срезанием роз или взбиванием белков для безе, то отбирала у нее ножницы и вилку, ворча: «Отдай, куда тебе!» Но больше всего Чикиту выводили из себя постоянные присказки: «Что бы ты без меня делала!», «Благодари Бога, что твоя мать в лепешку ради тебя разбивается!» и «Даже думать не хочу, что с тобой будет, когда меня не станет». У Чикиты лопалось терпение, она перечила матери, и они страшно ругались.