Чичерин
Шрифт:
В этой связи встали проблемы срочной подготовки кадров НКИД.
В течение еще многих лет Наркоминдел испытывал нужду в людях. Разве могли молодые, горячие, решительные парни оставаться кабинетными затворниками в стенах наркомата? Они рвались в бой, и, как только становилось известно, что производится очередная запись добровольцев в Красную Армию, НКИД недосчитывался многих сотрудников. Так ушел на фронт матрос Маркин — очень ценный, преданный делу работник, замечательный товарищ. Этот прирожденный боец отправился на Волгу, создал речную флотилию и к осени 1918 года уже громил белых. Под Свияжском он совершил легендарные подвиги. Во время разведывательного плавания
Существовали и другие «бедствия» — различные общественные кампании. Нет, Чичерин и в мыслях не держал, что эти кампании не важны. Он сам охотно выступал с докладами в рабочих клубах, красноармейских казармах, на всевозможных конференциях. Можно было видеть его и в подмосковных деревнях. Подробно и интересно рассказывал нарком о событиях текущего времени, не оставляя без ответа ни один вопрос. В печати часто появлялись его статьи, что тоже свидетельствовало о его интересе к общественному делу. Чичерин всегда считал, что дипломат — это активный политик-большевик, он должен выполнять обязанности пропагандиста и агитатора.
Но при острой нехватке людей и огромном объеме работы наркому приходилось считаться с каждым потерянным хотя бы на несколько дней человеком. Работу в НКИД он рассматривал прежде всего как партийную деятельность и никак не хотел примириться с тем, что «из-за трех деревень страдают важнейшие интересы республики». Нарком неоднократно обращался в ЦК и лично к Ленину с просьбами запретить мобилизацию коммунистов наркомата для различных агитационных кампаний без предварительного выяснения у наркома возможности оторвать сотрудника на несколько дней от основной работы.
Заботливо относился нарком к будущим дипломатам. Он не был суровым руководителем, никому не отказывал в приеме, попасть к нему было несложно. Весной 1921 года кто-то решил поменять весьма упрощенную систему охраны НКИД на более строгую. Накануне майских праздников, когда часовые в соответствии с новой инструкцией не допустили к наркому двух сотрудников НКИД, его гневу не было предела. Он тотчас написал суровое письмо управляющему делами НКИД: «Я ни в коем случае не могу поручить не связанному со мною бюро пропусков воспрещение доступа ко мне или в мою канцелярию. Только мои секретари, действующие в непосредственном контакте со мной, могут решить в положительном или отрицательном смысле вопрос о допущении какого-либо пришедшего к нам лица. Допущение посетителей должно поэтому быть чрезвычайно либеральным…»
Такой порядок прохода к Чичерину сохранялся в течение всего времени его пребывания на посту наркома.
К Георгию Васильевичу охотно шли посетители, шли и днем и ночью, нередко даже поднимали с постели. Но это не сердило его, ведь он и сам порой вызывал сотрудников в неурочное время. Чичеринский стиль работы походил на его беспокойный характер, так гармонировавший с характером бурного времени. Георгия Васильевича почти всегда можно было застать в кабинете. Многие считали, что он вообще никогда не выходит из него. Подперев рукой склоненную набок голову — привычка, выработанная ночной работой и частой бессонницей, — он либо читал, либо терпеливо вел беседу с посетителем. Когда не было времени на разъяснения, молча брал клочок бумаги и собственноручно писал нужный документ.
Георгий
Трудно было не только из-за сложности условий, объема дел при нехватке кадров, но и из-за неустроенности быта.
В «Метрополь», куда НКИД окончательно перебрался в июле 1918 года, переехал по настоянию Ленина из какой-то захудалой гостиницы и сам нарком. Здесь жил и работал дружный и сплоченный коллектив, здесь даже не могли представить, что такое субординация, все были равны, и степень уважения зависела не от чина и занимаемого поста, а только от опыта и знаний. Молодые люди руководили отделами, и никто не считал зазорным советоваться с ними.
Лучшим другом наркома был его тридцатилетний заместитель Лев Михайлович Карахан. С ним Чичерин познакомился во время брестских переговоров, с ним создавал НКИД. За плечами Карахана были и тюрьма и ссылка, он работал в подпольных типографиях, вел революционные кружки, принимал активное участие в Октябрьской революции.
Эти два человека, по свидетельству современников, «были прямо-таки влюблены друг в друга». В «Метрополе» их квартиры находились дверь в дверь. В редкие свободные минуты Чичерин любил бывать в семье Карахана. Приходил, зачастую поднимая Льва Михайловича с постели, сидели за самоваром и беседовали порою далеко за полночь. Иногда нарком шел в соседнюю комнату, где стоял рояль, и играл, но такие минуты выпадали очень редко.
Пили чай без пайкового сахара, порой без хлеба. Даже когда он был, Чичерин не решался брать его. «Намажешь наркому бутерброд — съест, не намажешь — пьет так», — вспоминает жена Карахана.
Питались вообще очень плохо. В «Метрополе» выдавались скудные пайки. Хлеба от четверти фунта до фунта, иногда селедку или воблу, еще реже сахар. Голод усугублялся холодом, из-за дровяного кризиса «Метрополь» почти не отапливался.
Чичерин не позволял себе выделяться из общей массы, он вел очень аскетический образ жизни: получал совнаркомовский паек, но один стеснялся пользоваться им и делил его с семьей старого питерского рабочего Баумана, которая приехала в Москву вместе с НКИД и жила в одной из комнат «Метрополя»; зарплату получал немного больше зарплаты заведующего отделом — 800 рублей в месяц (фунт хлеба на Сухаревском рынке стоил 175 рублей). Но из этой суммы часть уделял семье брата.
С любой оказией Георгий Васильевич пытался отправить брату в Козлов хоть немного продуктов — самое ценное, что было в то время. Но мешала житейская непрактичность. Однажды Георгий Васильевич пригласил к себе давнего друга семьи Румбовицкого, который служил в Государственном банке, и сказал:
— Никола с семьей очень бедствует. Я не знаю, как помочь ему. Вот я получил в пайке около пуда пшена. Нельзя ли как-нибудь перевести его в Козлов через Государственный банк?
Румбовицкий был поражен таким удивительным проектом: переводить через банк пшено из одного города в другой?