Четырнадцатый костер
Шрифт:
На ближнем мыске, откуда товарищ мой забрасывал вечером донку, отчаянно трещала катушка. Значит, и капитан стосковался по удачам, если этот звук вывел его из равновесия — а ведь тоже виду не подавал…
Между тем мой налим оказался в лодке, но прикоснуться к нему я не успел.
— Лодку! Ко мне лодку! — У капитана срывается голос.
Выдергиваю причальный кол, сильным толчком направляю лодку в сторону мыска, упав животом на нос, и слышу, как товарищ прыгает с бугроватого берега в корму, свистящим шепотом командует:
— Суши весла! — и крутит, крутит катушку…
Скоро я начинаю чувствовать, что нас везет…
Он далеко от нас — на всю длину спиннинговой лесы, глубоко под толщей воды, но он привязан к нам звенящей струной капрона, и только от нашей выдержки и слаженности зависит, сколь долго эта связь сохранится.
— Помоги, — шепчет сосед, и я понимаю — помочь надо тому, кто везет нас, иначе леска лопнет от напряжения: лодка тяжела. Делаю легкий гребок, еще гребок и еще…
Он возил нас полчаса, потом внезапно леска ослабла, и капитан немедленно заработал катушкой: не дай бог, схитрил, пошел на нас, чтобы получить свободу маневра для рывка, — а там поминай как звали…
Еще четверть часа, и возле борта ударило с силой взрыва — водяной фонтан окатил нас обоих.
— Сазан, — выдохнул капитан. — Старый бродяга-сазан! Не поднимем — оборвет пли потопит к черту!.. Мой дед не ловил таких… Как они выживают в наше время?..
— Дед не ловил, а мы поймаем, — вдохновенно просипел я в ответ, страшно боясь, что вот сейчас эта гигантская тварь сорвется, и стараясь ободрить капитана: — Дед твой и бобров не видел, а мы у них в гостях побывали. — И вдруг шестым чувством угадываю, что капитан мой растерялся, он боится действовать решительно, и это я, рыболов-дилетант, должен сейчас командовать — тогда мы совершим либо глупость, либо подвиг. Хватаю сачок, жестко приказываю: — Подводи! Подводи его мордой в сак… Еще!.. Подверни, еще подверни, да живее!..
Капитан послушно подвернул, и громадная голова сазана сунулась в сачок, я рывком натянул сетку на скользкое тело рыбы, попытался повернуть ее хвостом вверх, и сазан помог мне — он только и стремился в глубину. Хвост оказался над водой, — серый, больше саперной лопатки, он угрожающе помахивал в воздухе. Сазан рвался вниз, упирался мордой в дно сачка и, наверное, не мог понять, почему его могучий хвост работает вхолостую. Ореховая рукоятка трещала, и капитан вовремя схватился руками за обод сачка, после чего мы кое-как перевалили рыбу через борт. Казалось, днище вылетит от мощных ударов хвоста, но почти часовое хождение на крючке не прошло для сазана даром; он быстро изнемог, жадно ловил ртом воздух и таращил круглый темный глаз.
Но мы-то знали: передохнув, он может одним прыжком выброситься за борт, и не вынимали крючка.
Капитан ломал спички, сидя на банке и не отрывая глаз от добычи. Овальная, непомерно толстая туша, отлитая из чугуна, золота, серебра и бронзы, лежала у наших ног, разевая мясистое жерло пасти. Никогда я не видел живой рыбы таких размеров, спутник мой, вероятно, тоже. В глазах его читались недоверие и робость.
— Хватит с нас? — спросил я.
— Оглядись-ка…
Занимался осенний день, теплый, серенький, на грани дождя, — тот самый, когда не рыбак рыбу ищет, а она его. Однако мне помнились ночные страницы пролетных уток, окрестные камыши молчали многообещающе, и даже в захватывающей борьбе с сазаном я продолжал помнить об оставленном возле костра ружье. Капитану пришлось меня
Полсотни метров не прошел берегом, когда из осоки тяжело поднялась стайка крякв. Дуплет был короткий — стрельба по взлетающей птице не требует большого искусства. Не разошлись еще круги на воде от упавших уток, а с реки донеслось:
— И у меня есть!..
Лодка виделась отчетливо, рыбак, держа на отлете спиннинг, пытался захватить рыбу сачком. Вода шумно плескалась — в ней трепетала быстрая и блестящая полоска платины. «Жерех», — подумал я с неожиданной завистью, забывая об утках… Шумный пестрый шар вырвался из-за леса, покатился над заливом, то вздуваясь, то стремительно растягиваясь, чернея и мерцая множеством светлых лоскутьев, — неслась припоздавшая на дневку стая северных гоголей. На расстоянии дробь разнесло, и дуплет выбил из стаи трех птиц. Одна с глухим стуком упала в лодку — рыбак мой от неожиданности сел на банку. У ног его трепыхалась рыба, и рядом — утка; второй раз в это утро капитан опешил.
— Слушай, — взмолился он, — иди в лодку, а то еще гуся мне на голову свалишь.
Потом он с любопытством перебирал добытых птиц, и я, сидя напротив, разглядывал брусковатое и сплющенное тело жереха, молодое, незатуманенное серебро чешуи, перья с черненой кровавинкой, пугливую темень глаза, окольцованную оранжевым незатухающим огоньком. И было так просто, что мы добыли лучшую хоперскую рыбу и лучшую дичь, словно заранее знали о неизбежности нынешнего утра с его уловом. Удачи обрушились на нас, и я поспешил взяться за спиннинг.
— Может, хватит? — осторожно спросил капитан, но мне тоже хотелось поймать рыбу-платину.
На втором забросе что-то зацепилось, леска натянулась, задрожала, забилась, обмякла, словно поймал я плотичку, снова туго завибрировала — ход рыбы был странен и непривычен. Возле борта от несильной потяжки из воды выскочил довольно крупный лещ — острое жало крючка вонзилось в его жесткий спинной плавник. Капитан смеялся:
— Оригинальничаешь? С тобой, брат, не помрешь от скуки. Рыба твои блесны хватать не хочет, так ты ее — за шиворот…
Как ни приятен улов, а приходилось соглашаться: блесны мои, по-видимому, лишь случайно могли зацепить неосторожную рыбу. Спиннинг требует своего искусства, как, впрочем, всякий спортивный снаряд. Вот что значит — везение!
Между тем, снова раззадоренный, товарищ уже возился с крупной щукой: она всплыла далеко от лодки, угрожающе разевала пасть, мотала башкой, норовя острым как бритва зубом задеть натянутую леску. Старалась она напрасно: мой капитан вываживал и тайменей в горных реках Алтая.
— Ну все! — решительно заявил он, после того как с немалыми муками извлек экстрактором блесну из щучьей пасти. Пальцы его кровоточили. — Будет, говорю!
Все же я сделал заброс к прибрежным камышам, понимая, что капитан спешит прекратить ловлю из рыбацкого суеверия: когда очень везет — не жадничай, иначе накличешь беду либо придется ждать новой удачи так долго, что жизни может не хватить. Но я-то не считал себя рыбаком.
На резкую поклевку отвечаю подсечкой и… обескураженно сматываю на катушку вялую леску. Ни рыбы, ни грузила, ни блесны. Последняя и лучшая из серебряных, которой мы так дорожили. То ли висит она теперь на замшелой коряге, то ли унесена на дно мглистой ямы в жестких челюстях речной акулы? Да, это — сигнал…