Четыре сокровища неба
Шрифт:
– Отныне, – говорит подмигивающий, переходя на английский, – ты будешь говорить только по-английски.
Воздух между нами сжимается. Я киваю.
– Как давно ты в Америке? – спрашивает он.
– Я никогда не бывала в Америке, – говорю я на своем новом языке. Слова змеятся вокруг, сближая нас.
– Бывала, – мягко возражает он. – Ты живешь в Америке пять лет. Ответь мне еще раз.
– Я живу в Америке пять лет.
Он протягивает мне бумагу и предмет, который не является кистью для каллиграфии, а представляет собой тонкий цилиндр с заостренным концом. Я держу его так, как
– Запиши, – говорит он. – Меня зовут Фэн. Мне четырнадцать. Я живу в Америке уже пять лет. Мои родители владели лапшичной в Нью-Йорке. Они умерли. Я приехал в Сан-Франциско, чтобы работать в лапшичной.
Я делаю, как он мне велит. Я не знаю, как пишется Сан-Франциско. Подмигивающий мужчина берет бумагу и ручку и пишет это слово за меня. Буквы на листе похожи на длинного чешуйчатого дракона.
– Запомни это, – говорит он. – Повторяй это. Выжги это в своем мозгу. Это то, что ты будешь говорить, если наши планы пойдут наперекосяк.
– Можно мне обратно домой? – спрашиваю я. Он встает, его колени по очереди хрустят.
– О да, – говорит он. – Ты очень скоро будешь дома.
– Я знаю, что у вас здесь есть такие же, как я, – говорю я. Это не вопрос, а утверждение.
Звуки царапания по моей стене были настоящими, визги, которые я слышала, когда дверь открывалась и закрывалась, были настоящими. Мир, существующий за пределами моей комнаты, – это мир, в котором я не так одинока. Он поворачивается ко мне, его лицо непроницаемо. На мгновение я думаю, что наконец поставила его в тупик. Но затем его рот кривится, и он грозит мне пальцем, его длинная тень устрашающе пляшет по стенам.
– Возможно, есть и другие, – говорит он. – А может быть, ты совсем одна.
Он уходит. Я моргаю в темноте, пытаясь понять, что все это значит.
Ночью мне снится сон. Или это воспоминание? Ко мне приходит Линь Дайюй, и я наконец вижу ее при свете. Она маленькая, худенькая, похожа на птичку. Я тянусь к ней. Впервые я рада ее видеть.
– Скажи мне, что делать, сестренка, – умоляю я. – На этот раз я последую за тобой.
Она разворачивается и уходит от меня, ее волосы развеваются на ветру. Я бегу за ней, зову. Но я кричу по-английски и знаю, что она меня не понимает. Я пытаюсь вернуться к китайскому, но слова меняются во рту прежде, чем я успеваю их остановить. Я хочу спросить ее, как сбежать из этой тюрьмы, как отделаться от подмигивающего человека. Я хочу, чтобы она привела меня к той свободе, которую обрела она сама, той, что существует только в смерти. На каждый мой шаг она делает два, как будто она ускоряется, а я замедляюсь.
– Линь Дайюй, – зову ее я, мои ноги дрожат. – Ты отвернешься от своей сестры?
И тут она останавливается. Поворачивается ко мне лицом. Линь Дайюй, которую я вижу, похожа на меня, но при этом не похожа на меня. У нее не мои карие глаза, они голубые. Ее нос кончается ниже, чем мой. Ее губы гладкие и розовые, как у рыбы. Моя Линь Дайюй открывает рот, но из него ничего не выходит. Вместо этого из ее ноздрей, из уголков глаз, из ушей сочится кровь. Кто-то кричит. Я понимаю, что этот кто-то – я. Когда я просыпаюсь, моя
– Ты здесь? – шепчу я. – Почему ты не поможешь мне?
Комната пуста. Линь Дайюй не может мне сейчас помочь, как никогда не помогала и раньше. Она никогда не была настоящей, говорю я себе, но я-то настоящая. Как бы мне хотелось, чтобы в этот раз мы поменялись местами.
11
На следующий вечер дверь снова открывается, но на этот раз не закрывается. Входят трое мужчин. Они сутулые и крепкие, их тела по форме как небольшие валуны. Подмигивающий человек следует за ними, держа фонарь.
Он велит мне встать. Я подчиняюсь, у меня скрипят суставы. Теперь я провожу большую часть дня сидя, и в положении стоя у меня болят ноги. Он протягивает мне сверток с чем-то сложенным и мягким.
– Надень это, – говорит он. Свет его фонаря напоминает мне полную луну, которая кажется такой большой и тяжелой, что может упасть с неба. Какое-то дикое мгновение я раздумываю, что произойдет, если я сброшу этот фонарь на землю и разобью его внутренности – что, если я смогу поджечь это место и забрать его с собой.
– Давай, – говорит подмигивающий человек. Трое мужчин позади него потирают кулаки. Я делаю, как мне велят, стягивая промокшую рубашку с туловища. Потом штаны. Я легко выскальзываю из них, наблюдая, как они падают на землю.
Обнажившись перед ними, я осматриваю свое тело. Прошло много времени с тех пор, как я видела себя при свете. Два небольших холмика плоти на груди, обе вершины покрыты ржавчиной. Решетка грудной клетки натягивает кожу на торсе. Живот, маленький и мягкий, обвисает, обрамленный острыми тазовыми костями. Я едва вижу верхнюю часть своих бедер. Ноги – единственная часть меня, которая выглядит большой, как будто они должны принадлежать кому-то намного крупнее меня. Но они прежнего размера. Это остальные мои части сжались вокруг них.
Мои руки инстинктивно двигаются, чтобы прикрыть самое сокровенное. Накатывает новый страх, о котором я думала со дня похищения.
У подмигивающего мужчины бегают глаза.
– Будет еще время откормить тебя позже, – говорит он. Он указывает на сверток с одеждой. – Теперь надень это.
Одежда внутри вся черная и слишком велика мне. Надев ее, я еще меньше ощущаю свое тело, чем раньше. Теперь подмигивающий мужчина приказывает мне встать перед ними на колени. Я подчиняюсь, колени оказываются в грязи.
Один из трех мужчин делает шаг вперед с ножницами. Я сжимаюсь.
– Не двигайся, – предупреждает он. Он встает позади меня и берет прядь моих волос, тусклых от грязи, теперь достаточно длинных, чтобы доставать до подбородка. Он скользит сквозь них ножницами. Я слышу щелчок. Когда я смотрю вниз, то вижу на полу черную прядь. Передо мной проносится лицо моей матери. Я призываю ее отвести взгляд.
Щелк-щелк-щелк – продолжает человек с ножницами. Еще больше черного падает на пол. Каждый раз, когда это происходит, лицо моей матери немного тускнеет, потом я больше не могу ее видеть. Когда человек с ножницами заканчивает, он возвращается и встает рядом с подмигивающим.