Четыре писаки

Бородин Владимир

– Новые новеллы, полотна? А ты как думала, Линда? Я, как всегда, полон задумок, которые остаётся лишь реализовать.

– Остаётся самое малое, на которое у тебя нет времени, – съязвила сестра Десмонда.

– Мои знакомые уже читали наброски нового рассказа «Сингулярность души моей». Их реакция была вполне ожидаемой: гадали идёт ли речь о философской, математической, или космологической сингулярностях. Я же лишь посмеивался, отделываясь замечаниями, мол, каждый находит то, что ему ближе.

– А если о гравитационной? А

то и о технологической? – вдруг спросил Мэйсон, глядя куда-то в сторону.

– Если тебе угодно, – улыбнулся Айзек. – Вот видите, Мэйсон и не дурак, какой-нибудь там, не жлоб.

– А с чего ты взял, что я могла так подумать? – уела его Линда.

– На стенах комнаты Айзека висят репродукции Обри Бёрдсли, Ричарда Бёртона. То есть, ему не так уж просто с ними конкурировать. Когда он показывает свои творенья мне, моё внимание невольно переключается на Бёрдсли, – едко вставил Десмонд.

– Ты, как всегда, очень любезен, друг мой, – натянуто осклабился Айзек.

– Ты, верно, симпатизируешь путешественникам – отважным первопроходцам? – спросила Линда.

– Во-первых, не всем подряд, а во-вторых, Бёртон был не слишком отважен. В своей Сомалийской военной экспедиции он бежал, бросив Спика в плену, – ответил Айзек. – Мне же милее первопроходцы души человеческой. Тот же Фрейд. Для меня Бёртон, прежде всего, не путешественник, а философ и художник.

– А какие картины украшают стены Вашего дома, Мэйсон? – спросила Линда, улыбаясь очаровательнее обычного.

– Имею лишь несколько фотографий ряда известных современных фотографов, – безэмоционально ответил парень.

– А в каком стиле? Что на них? – любопытствовала Линда.

– Беспредметность… абстракция. Один, к примеру, снимал мусорные свалки, превращая их, в своём компьютере, в загадочные и красивые предметы.

– Как изысканно! Какое решение! – восторгалась Линда и было непонятно – искренне ли. – У меня в комнате висят лишь фотопортреты Рембо, Лу Саломе, госпожи Зонтаг и прочих. Наверное, Ваше хобби куда занятнее. Хотелось бы взглянуть.

Последнее её пожелание было грубо проигнорировано «этим, вообразившим о себе не весть что, юнцом». Подобное пренебрежительное отношение было для светской красотки Линды Хатчинсон в диковинку.

Айзек продолжал без удержу болтать, охмуряя сестру Десмонда своими искромётными шутками. Всё шло по плану, но Десмонда это стало раздражать, и он неожиданно скинул свитер, начав демонстрировать Мэйсону свою мускулатуру, поддерживаемую в идеальном порядке каждодневной тренировкой. Реакция парня оказалась столь же вялой, как и на попытки Линды завязать с ним тёплую беседу. Мэйсон упорно молчал, углубляя взгляд в самого себя. Казалось, что он и вовсе отрешился от участия в совместной беседе. Тогда и другие перестали замечать его. Вдруг он, несколько путанно, заговорил:

– Помню рассказ своей бабушки о том, что муж её подруги, по словам этой особы, якобы всегда храпел. Бабушка,

почему-то была глубоко уверена, что он никогда не храпит. В том возрасте мне казалось странным, что бабушка знает об этом, хотя она, в моём тогдашнем понимании, не жила с ним под одним кровом… Бабушка уверяла, что этот человек был очень хороший и ей его очень жалко. Уверяла, что в глубине души, её подруге хотелось, чтобы муж её храпел, как подобает мужчине в летах. С другой же стороны, подруга желала, чтобы он не смел начать храпеть, беспокоя её, поскольку она очень пеклась о своём здоровье. В ходе подобных терзаний, между желаемым и действительностью, между реальностью и вымыслом, как подруга потом призналась бабушке, она зарезала мужа во сне, распоров ему живот столовым ножом.

– Прекрасный сюжет для рассказа! – живо воскликнул Десмонд.

– Я уверена, что Вы уже написали его, Мэйсон, – очаровательно улыбнулась Линда. –Но, полагаю, Вы ещё не завершили образование и имеете мало времени?

– Осваиваю юридические науки. Так хотел мой покойный отец, и я поступил на юридический, хотя душа не лежала…

– А я скоро закончу экономический, – поддерживала беседу Линда.

– Вам нравится? – лаконично спросил Мэйсон, понимая, что надо проявить к ней хоть какой-то интерес, показаться вежливым.

– Скукотища… Но, приходится ради достижения чего-то в жизни. А мама Ваша живёт с Вами?

– Конечно же, нет. Мы не сошлись характерами. Стареющая бабка же, стала оскорблять мои эстетические чувства своим внешним видом. Отец оставил мне большую часть состояния, и я не нуждаюсь в материнской помощи. Отец был крупным правительственным чиновником, – Мэйсон хотел добавить «и единственным человеком в мире, который меня не раздражал… Во всяком случае, в том возрасте…», но прервал себя вовремя.

– Какой Вы счастливчик! Мне бы кто оставил всё состояние, – Линда вздохнула.

– А вот моя прабабушка, – начал Мэйсон, словно все только и ждали продолжения его рассказа из истории семьи, постоянно попрекала прадеда тем, что он потеет, усматривая в том нечто совершенно непристойное. Со временем, это стало её навязчивой идеей, и бедный муж был совершенно затравлен. От природы полный и потливый он начал худеть, недоедать и окончательно слёг.

– Удивительно! – Линда выразительно посмотрела на собеседника. – А Вы не занимаетесь фотографией?

– В какой-то мере да…

– Наверное, Вы владеете лучшими программами по обработке фотографий и творите своего рода загадочные шедевры?

– Вовсе нет. Я признаю только плёночный аппарат. В этом плане я – ретроград.

«Почему бы и нет, пижонство, конечно, но в меру» – подумала Линда и сказала:

– Но и на фотобумаге можно творить чудеса, разве не так?

– Дело в том, – замялся Мэйсон, – что я никогда не проявляю плёнки. Никогда… Просто складываю их в шкаф. Мне неинтересен результат, но лишь процесс…