Четыре ночи

Тяжёлая железная дверь заскрипела в унисон с первой нотой похоронного марша. Что-то в этом было. Двери в том – другом – мире так не скрипели.

Алексею Канатникову открылся вид на серую, всю в отвратительных буграх стену с прилепившейся к ней ржавой раковиной. Он

шагнул внутрь с чувством, с каким ныряют в очень холодную воду. Дверь снова издала скорбный звук и захлопнулась. Тут же заскрежетали замки.

Алексей стоял как вкопанный. Ему показалось, что с хлопком двери навсегда закончилась его прежняя жизнь. И сейчас перед его открытыми, но ничего не видящими глазами пробегали цепочкой злобных клоунов события из неё. Видимо, по этой самой причине он не заметил, что в камере номер девять изолятора временного содержания есть ещё кто-то, кроме него.

– Здоровенько! – раздался сиплый голос, немногим уступающий в мрачности скрипу двери.

Алексей поднял глаза на его обладателя. Это был немолодой уже человек с глубокими морщинами на лице и тяжёлой грустью в глазах. «Глаза мудреца, – подумалось Алексею, – но мудреца, разуверившегося даже в собственной мудрости».

– Здравствуйте, – ответил новоиспечённый арестант.

– Э-э! Давай-ка без официальностей! Меня Шилом кличут или Сеней, а тебя?

– Алексей… М-м… Лёша.

– Ну, вот и ладненько, Лёша. Чифир будешь?

Меньше всего сейчас Алексея заботил желудок и связанное с ним. Сеня прочитал это в его отрешённом взгляде и добавил:

– Это не тот чаёк-байкальчик, что ты на воле хлестал, а настоящий чифир! Проходи, чего в тормозах-то замёрз? И присядь, в ногах правды нет. – Он хотел добавить, что в заднице тем более, но прикусил язык.

Алексей отлепился от места, на котором стоял с тех пор, как зашёл в камеру, и присел на краешек сваренной из железных листов и уголков койки. Он до сих пор не мог понять, как жизнь смогла бросить его в эти отвратительные стены.

– Да не грузись ты, – сказал Сеня, помешивая деревянной палочкой жуткое на вид варево в ч"eрной от копоти кружке. – Всё будет нормально.

Алексей, не смирившийся ещё с ролью зека, посмотрел мутным взором на Сеню. И тут ему открылось, что пожилой сиделец хочет привести новичка в нормальное (ну, более или менее) состояние, но при этом его и самого гложет что-то очень серьёзное. «Что ж, у всех личные проблемы, и не стоит им навязывать свои», – подумав так, Алексей улыбнулся. Выглядела эта улыбка довольно жалко, но искренне.

– Ну, вот, совсем другое дело, – сказал Сеня. – Чифир будет готов через три минуты, а пока скажи мне: у тебя погоняло было?

– Что?

– Я имею в виду: прозвище у тебя было какое-нибудь на воле?

– Вроде нет, – Алексей задумался, – хотя в начальных классах меня звали «соплёй» за то, что я был худой и длинный.

– Нет, это не подойдёт, если не хочешь, чтобы над тобой весь централ прикалывался. А фамилия у тебя какая?

– Канатников.

– Будешь Канатом. Если поинтересуются, кто тебе погремуху дал, то скажи: Сеня Шило. Это я.

Алексей, которому только что дали прозвище «Канат», снова попытался улыбнуться, но на этот раз у него ничего не вышло.

Ему казалось, что его засасывает всё глубже и глубже во что-то нереальное и сюрреалистическое. Это просто не могло быть частью нормальной жизни… Однако же вот Сеня по прозвищу Шило, он-то абсолютно реальный…

– Эй, Канат, чифир готов! Давай хапнем.

Алексей поднял голову и бросил взгляд на стол. Варево, перелитое в нормальную кружку, не выглядело столь ужасным, но всё равно внушало опасения.

– Давай обмоем твоё новое погоняло, – сказал Сеня, взяв кружку в руки и протягивая её Алексею. – Пить надо по паре хапок, по очереди.

Но даже после первого маленького глоточка этой отравы лицевые мышцы Алексея свело судорогой.

– Это ещё не яд, – сказал Сеня, когда содержимое кружки подходило к концу. – Вот я помню, какой мы в зоне чифир мутили, так после четырёх хапок начинало подташнивать.

Алексей едва сдерживал рвотные позывы.

– Лови понтюшку, – и Сеня выудил из кармана карамель «Раковые шейки».

– Нет, спасибо.

– Бери! А то проблюёшься с непривычки.

Алексей взял конфету и засунул в рот. Как ни странно, но действительно стало легче.

Минут через пять Сеня предложил ему сигарету.

– Не курю. Бросил год назад.

– Тебе не о здоровье сейчас надо думать. За что закрыли?

Алексея снова понесло по волнам воспоминаний последнего дня. Ведь ещё утром ничто не предвещало столь кошмарного вечера. Канат (Алексей уже мысленно примерялся к этому прозвищу, не зная ещё, что так и не успеет сжиться с ним) взял сигарету и затянулся терпким дымом. Никотин моментально ударил в голову, и во всём теле появилась не то лёгкость, не то слабость.

– По сути, ни за что, – ответил он, когда первый приступ головокружения прошёл.

– Э-э, брат, здесь все так говорят, но всё-таки? Что шьют-то?

– Обвиняют в краже магнитолы из машины и в попытке угона этой самой машины.

– И всего делов-то?

У Алексея чуть глаза на лоб не полезли.

– Но за это же могут посадить на три года, а то и больше! А у меня университет, работа, родные…

– Послушай, сынок, – перебил его Сеня, – мне пятьдесят два, из них двадцать восемь я мотал по лагерям. Не так уж это и страшно! – а потом, понизив тон, добавил: – Да и сейчас мне мокруху шьют.

У Алексея даже челюсть отвисла.

– А тебе, скорее всего, дадут условно и отпустят на все четыре стороны. – Сеня бросил окурок в раковину. – Расскажи, как дело было.

В восемь часов утра Алексей Канатников вышел из подъезда своего дома и остановился на крыльце, чтобы улыбнуться солнышку, медленно поднимающемуся меж соседних домов. Сзади захлопнулась дверь, слегка скрипнув перед тем, но эти звуки не ассоциировались у него ни с чем плохим, в отличие от тех, что издавала дверь в камеру, а просто обозначали начало нового рабочего дня. Работал он в конторе «Шины и диски» в отделе поставок. «Мы обуем Ваш автомобиль», – шутили его сослуживцы. И вот в это утро он в прекрасном настроении направился на своё рабочее место. Картина сегодняшнего безоблачного утра отпечаталась в его памяти, казалось, навсегда.