Четыре минус три
Шрифт:
Представительное Th представлялось нам важным. Вдруг нашему сыну суждено стать адвокатом. Или врачом. Или…
Разговор с пятилетним Тимо.
Тогда. Совсем недавно. Вечность тому назад.
Один из тех разговоров, который начинался задушевным «Мама-а-а, а знаешь….», что было сигналом: следует запастись временем. Ибо разговор будет важным.
«Мама-а-а, а знаешь? Мне нравится мое имя. Но это же имя для маленьких. Когда я вырасту, — хочу, чтобы у меня было другое, взрослое, имя».
Интересно,
И я спрашиваю его, какое же имя он считает подходящим для себя взрослого.
«Хмммм».
Тимо выдержал паузу и потом произнес, смакуя каждый звук:
«Хель-мут. Вот бы и меня так звали!»
Хельмут. Хели. Отцовское имя.
Стоп-кадры. Обрывки бесед. Как миниатюры являются они перед моим внутренним взглядом, стоит мне подумать о семи годах, проведенных с сыном. Воспоминания подобны чередованию картинок в калейдоскопе: узор никогда не повторяется. В трубку калейдоскопа заключено определенное количество осколков цветного стекла. Они каждый раз, при каждом повороте калейдоскопа складываются в неповторимую комбинацию. Но разом всех стеклышек не увидеть. Ты вынужден удовлетворяться той их частью, которую тебе демонстрирует данный момент.
То же с воспоминаниями. Сокровищница неисчерпаема. Тебе же доступны лишь некоторые выборочные образы.
Мною каждый раз с новой силой овладевает страх: только бы не забыть! Не желаю, чтобы стерлась в моей памяти хоть какая-то подробность из жизни моих детей, хоть какое-нибудь разделенное с ними мгновение, хоть что-нибудь из произнесенного ими.
Это желание заставило меня записывать. Записывать, как в лихорадке. Записывать ключевые слова. Писать до изнеможения. До ощущения черной пустоты в голове. Записывать. Исходя слезами. Криком. Отчаянием.
Меня гнал страх.
Мои воспоминания — единственное, что у меня есть. Только бы не забыть!
Это страх говорит. Мысли же неподвижны. Мысли замкнуты на самих себя. Мысли желают замереть, затонуть. Мыслям не до игр. Особенно не до игр в калейдоскоп. Всем заправляет страх. Особенно креативным его не назовешь: ребенок на больничной койке. Изувеченный и неподвижный. Кровь. Шланги. Приборы. Вот и вся «живопись», на которую способен мой страх.
Я не хочу с ним смиряться. Я не позволю. Нет, не эта нарисованная страхом картина подавит все остальные образы. Я найду в себе силы. Я подниму отброшенный калейдоскоп. Я прильну к его окуляру. Я буду калейдоскоп вращать. И видеть. Каждый раз другое. Снова и снова.
Существует путь, позволяющий поддерживать живыми воспоминания. Этот путь называется жизнь. Жить. Воспоминаниям, чтобы жить, нужны новые точки приложения. Я должна их искать. И я могу их найти.
Здесь. Сейчас. В настоящем.
Картины прошлого будут тем ярче и тем отчетливее, чем большим будет запас моих жизенных сил. Окажись я способной безраздельно и во всей полноте довериться моему нынешнему мироощущению, может случиться так, что из толщи памяти вдруг всплывет на поверхность и то, что — вроде бы — забылось окончательно. Всплывает внезапно и без дополнительных усилий. Жить вовсе не значит не вспоминать. Наоборот. Помнить и означает жить. Оглядываться назад легче тому, кто продолжает любить и нести любовь.
Вот потому я и выхожу из дому теплым весенним днем, вот потому я и покупаю себе шоколадное мороженое.
Тимо.
Тимо Пауль Эберхарт.
Мой Тимп. Мое зернышко. Мой воробышек.
Shingu Haia [2]
Слова приветствия друг другу. Мы произносили их с поклоном, прежде чем вступить друг с другом в рукопашный бой. Ты был отважным воином. И ты чтил ритуалы, — с тех пор, как посмотрел по телевизору про шаолиньских монахов.
2
Шингу Хайя — это приветстствие шаолиньских монахов. (Прим. пер.)
Приветствие. Поклон. Пауза.
Однажды мы вели поединок на родительском ложе — перед сном. Нагой, ты растянулся на белом пуховом одеяле, чтобы перевести дух. Картина меня тронула. До чего же ты был красив, как же хрупок! Не от мира сего — подумалось мне.
«Ты такой отчаянно храбрый воин, а с виду настоящий ангел».
Мгновенное замешательство. Затем плутоватый взгляд. Усмешка. Пожимание плечами.
«Что делать! Я — оптический обман!»
Это был один-ноль в твою пользу. Без сомнения.
На ум приходят и другие обороты твоей детской речи.
«Смотри, мама, сколько блохо-улиток!» — радость от первого снега.
«Я такой сочный!» — желание выпить сока.
«Я в тебе обманулся!» и «Я обвел тебя вокруг руки!» — малолетний мошенник входит во вкус надувательства.
Еще картинки.
…Тебе, двухлетнему, нужны сандалии. Мы отправляемся в обувной магазин, где я предоставляю тебе возможность выбора. Ты определяешься быстро. Вне конкуренции красные лакированные сандалии, украшенные особенно бросающимися в глаза белыми на красном фоне матерчатыми маргаритками.
Ты долго носишься по всему магазину. И щеки твои горячит гордость.
«Смотрите, какие у меня красивые туфельки!»
Продавцы и покупатели не могут удержаться от улыбки.
Я не знала, как тебе объяснить, что блестящие красные сандалеты, пусть и очень красивые — спору нет, но девчачьи. Мне совсем не импонировала материнская роль — доносить до тебя неприятную правду жизни.
Если бы ты настоял на своем, я бы купила тебе тем летним днем сандалии с маргаритками. Чтобы сделать, прежде всего, одолжение себе и оттянуть наступление дня, когда придется объяснить тебе порядок вещей, прежде чем ты узнаешь о нем, став жертвой насмешек.
Почему мы в итоге ушли из магазина, обзаведясь парой зелено-коричневых сандалий? Уже не помню. Скорее всего, и они показались тебе в той же степени привлекательными, что и красные. Слава Богу.
…В один из по-пляжному жарких августовских дней я, повинуясь настроению, покрыла красным лаком ногти на ногах. Тебе это понравилось. Ты захотел того же, и мы замечательно развлеклись. Но мой смех тут же прошел, как только ты в полном восторге заявил: «А теперь пойдем скорей в бассейн. Там я покажу смотрителю свои красивые ногти на ногах. И он очень за меня порадуется».