Четыре брода
Шрифт:
— Ага. В прошлом году мне ученые только одну шапочку семян дали, а в этом году у нас уже несколько мешков и впрямь золотого зерна. Как бы этому радовался Данило!
— Я тебе хоть вечерю подам. — Ярина отодвинула печную заслонку, вынула миску с рыбой и грибами и, прислушиваясь, поставила на шесток. — Не гости ли к тебе? Кто бы это?
— Наверное, Геннадий Шевчук, — подумала о председателе колхоза.
— А если?.. — Ярина из-под ресниц глянула на подругу.
— Разве это может быть? — пугаясь, спросила сама себя Мирослава.
—
— Я бы его и совестью своей назвала, лишь бы только откликнулся.
Возле сеней затопали чьи-то шаги, затем кто-то постучал в дверь.
— Заходите! Заходите! — в один голос ответили Ярина и Мирослава.
И вот медленно открылась дверь, и на пороге появился Степочка в новом добротном кожушке и в сивой смушковой шапке. Он снял ее, рукой бережно поправил волосы, заиграл мельничками ресниц. За своими думами и не заметил, что за ним не закрылись двери.
— Здоровы, чернобровы! — с деланной веселостью поздоровался и начал расстегивать кожушок, чтобы увидели его новехонький, из синего сукна, френч.
— И чего тебе тут надо?! — возмутилась Мирослава.
— А чего вам сразу гневаться? — передернул плечами Степочка. — А-а-а! Вы все еще, Мирослава Григорьевна, сердитесь за давний выговор в переходный период? Пора бы уже и забыть. Каждый из нас, если поскрести душу, наберет на выговор, и вообче…
— Скреби свои руки и не лезь с ними в людские души, — отрезала Ярина.
Степочка хитровато-примирительно усмехнулся ей, приложил шапку к сердцу.
— А почему мне, скажи, не лезть к людской душе, если я уже поэт?
— Ты — и поэт?!
— А почему бы и нет? — Степочка вынул из внутреннего кармана френча вчетверо сложенную газету. — Вот, почитай, если не разучилась. Это ничего, что в райгазете. Набью руку в ней — и в областную, набью там руку — и в энциклопедию с портретом.
Девушка вспыхнула:
— Если бы тебя с портретом — да в самую глубокую прорубь! Вот была бы радость и энциклопедии, и всему селу.
— Эх, сельская самодеятельность, — презрительно махнул шапкой Степочка. — Еще влепи какую-нибудь реплику.
— И влеплю: ты не замечаешь, что у тебя в глазах полпуда нахальства?
— А не врут ли твои весы?
— Степочка, сделай одолжение, удались туда, откуда пришел, — попросила Мирослава.
— Не могу! — покачал головой Степочка. — Это выше моих сердечных и интеллектуальных сил. Я, конечно, знаю, что у каждого человека есть сладкое время любви. Было это время, догадываюсь, и у вас, Мирослава Григорьевна, и вообче. Да сладкое время быстро проходит, а приходит реальность, от которой никуда не сбежишь, даже на коне не ускачешь. И вот, чтобы вы поверили в серьезность моих планов, я даже при Яринке, при свидетеле своей юности, значит, скажу, что есть у меня мечта и намерение жениться на вас…
Вдруг
— Я невольно становлюсь вторым свидетелем, — и в хату вошел запорошенный снегом Ступач.
— О, это вы подоспели? — словно растерялся, но в то же время и обрадовался Степочка. Поклонившись, снова приложил шапку к сердцу. — И как вы попали к нам?
— Метель загнала. Правда, она уже будто успокаивается. Так ты имеешь мечту и намерение жениться?
— Точно так, Прокоп Иванович. Это скажу и при вас, и при всем приселке, ибо уже и для Степочки наступила семейная пора.
Мирослава гневом опалила и «жениха», и Ступача:
— Пусть он женится на рубле, на котором повисла его торгашеская душа и совесть!
Ступач смущенно глянул на Мирославу:
— Это вы напрасно. Степан Семенович человек скуповатый, но теперь не рубль, а поэзия руководит им.
— Вы еще не раскусили его: он за рубль продаст и поэзию, и вас вместе с нею.
— Что она мелет, как элемент?! — вдруг налился свекольным соком Степочка. — Вот в чьей душе, видать, сидит враг. Она и до сих пор любит того, что вон на стене висит. С ней надо что-то делать.
Ступач махнул рукой:
— Это уже не наше дело.
— Как не наше, когда она отбрасывает принципиальную любовь во имя вражеской? Ее надо прорабатывать, громить, и вообче!.. — расфыркался женишок.
— Ого, какой ты воинственный, Степочка. Ты забыл, что перед тобой девушка. — И что-то дрогнуло в голосе Ступача, и вина мелькнула в глазах. Он обернулся к Мирославе: — Простите, что не вовремя зашел. Проси, Степочка, и ты извинения.
— Ну, если даже вы говорите, то куда мне деваться? Сдаюсь! Хотя бы на вашем месте… — Степочка поднял руки вверх и так вышел из хаты.
Ступач поклонился Мирославе и почему-то вздохнул. Почему бы?
— Еще раз извините. Будьте здоровы, — и пошел вслед за Степочкой, который что-то недовольно бормотал в сенях и повторял свое «вообче».
Яринка спровадила непрошеных гостей со двора, потом вбежала в хату, обняла Мирославу.
— Когда много красоты, то еще больше хлопот. Ох, и растревожил мерзостный греховодник! И все равно — лихое минует и ты будешь с Данилом, чует мое сердце! — Она снова подошла к печке. — После такого сватания и повечерять можно. С каких позиций ты смотришь на рыбу, грибы, и вообче?.. — передразнила Степочку.
— Ой, Яринка, Яринка… А где же твоя любовь?
— Чего нет, того нет. Да я могу еще подождать. А вот почему Роман и Василь до сего времени никого не нашли? Столько же есть красивых девчат…
— Что они пишут?
— Примерно служат на заставе. Соскучилась я по ним и их шуткам! Где они идут, там и смех раструшивают. О, да метель уже утихла. Прощай, сестра. — Она поцеловала Мирославу, выскользнула из хаты, и подковки ее чеботков звякнули на мельничном кругу у входной двери, который после жатвы Роман и Василь привезли Мирославе.