Чёт и вычет

Габриэль Александр Михайлович

Межсезонное

Состав застрял, где нет ни тьмы, ни света.Сонливый воздух, ранних звезд драже…Весна в дороге заблудилась где-то,хотя зима закончилась уже.Свистун-сквозняк, незанятые ниши,вопросы – позади и впереди…Приказ: «Замри!» был отдан кем-то свышетак сухо, что ослушайся поди.И нет дверей. Ни выхода, ни входа,лишь чьи-то тени строятся в каре…Есть времена меж временами года,где жизнь застыла мухой в янтаре.Там и стоишь – безликий, посторонний —а в мире то ли минус, то ли плюс…И вечер на альтовом саксофонеиграет надоевший нелюблюз.

Ноябрьский фристайл

Сломался голос твой, тинэйджер-соловей;деревья прячут в тень

сухой излом ветвей —так руки прячут от господ простолюдины.Ноябрь уж наступил. За этого «ужа»любой вассал ЛИТО, от вредности дрожа,осиновый мне кол вобьет в район грудины.В нем бездна правоты, поскольку он привыкхранить от «косяков» великий наш язык,но мне давно плевать (мне коньячку долей-ка…)Но мне давно плевать. Я осенью никто,и слишком далеко ближайшее ЛИТО.Живи и здравствуй, уж, безвреднейшая змейка.Вновь ветром за углом – голодным, как койот —я ранен, а потом пускай меня добьетхолодный серый шелк пустой небесной тверди.Еще не стала льдом наружная вода,но кончились в игре все козыри, когдапредчувствие зимы заполнило предсердья.От дня отгородясь неодолимым рвом,на мир снисходит ночь в молчанье гробовом;звезда в моем окне косит безумным оком…Да, я давно не тот. И все – давно не те,но осень говорит, что сила – в простоте,и водит предо мной манящей бритвой Оккам.

Ноябри

Проигранными вдребезги пари,не верными ни Богу, ни отчизнебродячими котами ноябриприходят в неприкаянные жизни.И все трудней хранить в себе тепло,звучат шаги потерянно и гулко…Глядит на всех затравленно и злотрубопровод сырого переулка,где ты бредешь, где хмарь и пустота,где серые заплаканные стены,и на лице опавшего листаарабской вязью выделились вены.Здесь корабли дрейфуют на водевслепую, потеряв свои пенаты.Здесь, «ничего» помножив на «нигде»,ты вычислишь свои координаты.Когда, холодной мрачностью дыша,порывом ветра ломкий воздух вспорот,куда-то в пропасть падает душа,как мертвый дождь на полумертвый город.

Предчувствие зимы

Остались только в книгах приключения.Есть лишь покой, исполненный значения.Твоя Итака ждет тебя, Улисс.В термометре – усталый столбик Цельсиябредет, как похоронная процессиябезмолвная, по переулку вниз.Как прежде, сердце с разумом не знаются,и снова провода разъединяются,исполнив прихоть проржавевших клемм.А сверху, мерзлым слоем землю выстелив,летят, как льдинки, прописные истины.Но где они прописаны? И кем?В родстве нездешнем черное и белое,и частное объединилось в целое,гармонию, как счастье, обретя.И, с небесами не дружа суровыми,снег, падая, становится сугробами —аморфными, как пена для бритья.Что наша жизнь? Игра воображения,нехитрых санок резвое скольжение,движение из полутьмы во тьму.И в этой бесконечной тихой замятивиновно, как всегда, пространство памятив рожденье слов, не нужных никому.

Декабристы

Мы застряли в зимней паутине —каждый человек и каждый дом…Говорят, что лето в Аргентине,но отсюда верится с трудом.День недолговечный коротая,грустно мерзнет, в воздухе паря,птица, подло брошенная стаейв мертвые объятья декабря.Ни уйти отсюда, ни остаться.Мир лишен и следствий, и причин.Гулкое двухцветное пространство.День от ночи трудноотличим.Но глядятся в снегопад искристый,презирая стылые ветра,гордые деревья-декабристына Сенатской площади двора.

Начало января

Отопитель поставлен на полный нагрев.Вечер выглядит томною дамою треф,но надежды, внезапно на год постарев,затупились, как стрелы в колчане.Бесприютно осваивай зимний ликбез.Время есть, но его остается в обрез.Новый час, ниспадая, как влага с небес,на молчанье меняет молчанье.Я

молчанью себя до отказа скормлю.Больше некуда плыть моему кораблю.Ртутный столб, сиротливо припавший к нулю,крест поставил на минусе с плюсом.Но, согрета надеждой и красным вином,жизнь проста, как пасьянс, и сложна, как бином,и уютна. А там, за озябшим окном,воздух ветром искусан, как гнусом.Бледнолицый январь, ты такой же, как встарь.На гвозде – не ушедший в отрыв календарь.Близ аптеки на улице – тот же фонарь.Стылый сумрак, дрожащие ветки…Дождь не станет никак даже легким снежком.Ветра шорох разбойничий тих и знаком…И душа моя дремлет кошачьим клубкомпод ребром, не нуждаясь в подсветке.

Плюс и минус три

Январский вечер экономит свет,сил на уют окрестный не истратив.Он скучно идентичен – следом в след —с унылой вереницей старших братьев,легко сужает в точку окоем,и, приходя стремительно и яро,закрашивает сумрачным углемпривычно серый профиль тротуара.Ежевечерне, словно на пари,с покорным постоянством крепостногосменяются плюс три на минус три,и сердце Кая замерзает снова.День пролетает – быстрый, словно блиц,и прячется в темнеющий подлесок.Скрывают окна выраженья лицпод кружевным никабом занавесоктак, будто бы снаружи – силы зла,которые развеются с рассветом…И кажется, что жизнь почти прошла.И что январь осведомлен об этом.

Последний месяц зимы

Всесильный бог погоды много дней как залил зенки,забыл дела, как в школе первый класс на переменке,и скрылся от вопросов в свой заоблачный сераль.Но календарь, угрюмо скособочившись на стенке,упрямо утверждает, что на улице февраль.Давно сугробы выцвели, давно сошли на кашу.Зима – когда-то наше все – теперь уже не наше;она сдает позиции. Легко, за пядью пядь…От вечера до вечера соскальзывают в кашельпроклятые гриппозные плюс два, плюс три, плюс пять.Стучат по крыше градины – крупны, как чечевица.Зачем куда-то улетать в такую зиму, птица? —и здесь неплохо кормят, и не холодно ничуть.В такое время встретиться сложнее, чем проститься,и миражом мелькает ускользающая суть.А на скамейке замерли торжественно вороныи выглядят серьезнее министра обороны,распоряженья глупые бормочут нараспев.Зима, в твоем оружии закончились патроны,и ты сама закончишься, начаться не успев.

Пронто

Мир вокруг опасен и неведом,им владеют белки и скворцы…Тротуар укрылся, словно пледом,слоем аллергической пыльцы.Соблюдая дух погодной сводки, —дунул раз-другой и был таков —ветерок перебирает четкикрохотных пушистых облаков.Смотрит благосклонным взором фавнасолнце на безлюдный ряд аллей,где летят на землю плавно-плавностреляные гильзы тополей.Жизнь спешит куда-то в темпе пронто,исчезая даром, просто такза далекой кромкой горизонта,где Земля стоит на трех китах,где, срываясь вниз, впадают рекив пустоту небесных теплотрасс…Мир как не нуждался в человеке,так и не нуждается сейчас.

Бордюр-поребрик

Лето вдаль уплывает на траченном ржавчиной судне.Для одних – слишком рано, другим же – хватило с лихвой.Небо темным набрякло. Четыре часа пополудни.И дождинки нечастые цокают по мостовой.Грозовое предчувствие, без никакого резонапоявившись на миг, тихой тенью ушло в пустоту.Впереди межсезонье – граница, транзитная зона,накопитель в большом и безумном аэропорту.До чего же безветренно в городе влажном и хмуром,где престиж и успех почитаемы, словно тотем!В дни, подобные этим, уместны Дассен с Азнавуром.Про себя напевая, бредешь, наблюдая за тем,как девчонка-малявка порхает легко и небрежно —(так, что хочется верить: мы все никогда не умрем…) —по бордюру, скорей – по сырому поребрику, междууходящим рыжеющим августом и сентябрем.