Честная игра

Уэдсли Оливия

Вы можете быть безумно романтичны, вы можете быть влюблены с головы до ног и считать, что любовь — единственное и самое важное в мире, но, к несчастью, жизнь построена на денежном фундаменте, и, чтобы жить и любить, нужно иметь деньги.

Арчи был очень подавлен; каждый вечер сидел он у себя в спальне и пересчитывал свои капиталы, определяя в своем измученном уме назначение каждого франка и моля судьбу, чтобы Филиппе не вздумалось вдруг пообедать в Казино или чтобы не пришлось нанять такси. Сбережения, которые он отложил на поездку в Америку,

давно растаяли. В самые тяжелые минуты ему приходила мысль телеграфировать Форду с просьбой о займе, но ему всегда удавалось побороть эту слабость. Ему казалось, что Филиппа этого не знает; он решил, что будет просить милостыню, но не даст ей почувствовать свое безденежье.

Он начал усердно ухаживать за своими дамами и принимал приглашения на бесплатные завтраки и обеды.

Сделалось страшно жарко, солнце пекло, как раскаленная медь, и зной чувствовался даже в душные ночи.

Женщины, которые стремились похудеть, веселились, несмотря на жару, и танцевали с самозабвением мучениц, а Арчи для них был только средством для достижения этой цели.

Он похудел, и если бы не так загорел, Филиппа подумала бы, что он болен. Она всегда видела его оживленным, его голубые глаза всегда блестели, он казался веселым, и действительно был вполне счастлив.

Проведенные с нею часы и ее любовь к нему были для него каким-то божественным наркотиком, уносившим все заботы и усталость, и он в течение нескольких коротких часов находился как бы в глубоком очаровании. Лежа на душистой траве, Филиппа прохладными пальцами перебирала его волосы; глаза его были закрыты, и он их открывал, чтобы взглянуть в ее красивое лицо; он испытывал чувство беспредельного умиротворения.

Он сознательно никогда не анализировал этого спокойствия души, даже не удивлялся ему; он, который раньше сгорал от чувства обожания, теперь, как маленький мальчик, лежал и слушал чарующий голос Филиппы, говорившей обо всем, что они сделают, когда их мечты осуществятся.

А в бухте скользили яхты миллионеров, напоминая громадных серебряных птиц в своем бесшумном полете.

Филиппа согласилась переселиться осенью в Америку; сперва, как только войдет в законную силу постановление о разводе, они поженятся, а потом уедут в Америку.

— И в этой сказочной стране ты сделаешься большим человеком, милый, и добудешь мне кучу денег!

— Конечно, так оно и будет. А что ты — моя дорогая детка, так это уж есть и сейчас, — ответил поглупевший от счастья Арчи.

Когда Филиппа заметила, что на нем нет его запонок, он сказал, что потерял одну, и появился на другой день в скромных перламутровых запонках, которые он тщательно старался скрывать.

Становилось все жарче; ночью в своей маленькой комнате он чувствовал, что задыхается, и лежал с открытыми глазами, обливаясь потом при мысли, что в комнате Филиппы, которая находилась так близко, в соседней вилле, было так же жарко, как и в его.

Но Филиппа не терялась, обедала в скромных ресторанах, была всецело поглощена любовью и не знала никаких тревог.

Она отдала свою жизнь на попечение Арчи и считала, что он чудесно управляет ею и что он чудесный и веселый товарищ и, по ее мнению, глубокий мыслитель. И действительно не было ни одной темы, на которую они не набрасывались бы с одинаковой живостью и интересом.

Они были счастливы, более того, счастливы тем подлинным счастьем, которое ни о чем не спрашивает, ни над чем не задумывается просто потому, что оно является частью жизни двух людей. Они проводили божественные дни то в море, то в маленьком лесу на склоне холма, где они завтракали колбасой, пирожками, винными ягодами и холодным кофе.

Арчи впервые почувствовал боль за одним из этих завтраков и подозрительно взглянул на колбасу, половина которой осталась у него на тарелке; затем подозрение его пало на винные ягоды.

Трое суток он переносил эту боль, не говоря об этом Филиппе и, больше того, продолжая танцевать.

По ночам он испытывал смутный страх. Он никогда раньше не болел; ушибы от падения с аэроплана не были похожи на болезнь; но эта боль, сгибавшая его пополам и доводившая его почти до обморока, была ужасна.

Испытывая эту боль, он чувствовал унижение и ужас. Если он не сможет танцевать, то чем он и Филиппа будут жить?

Он схватился за подоконник, около которого в это время стоял, чтобы удержаться, когда эта мысль пришла ему в голову.

— Что я буду делать, что я буду делать? — неслышно шептал он.

Перегнувшись вперед, он мог видеть освещенный квадрат окна Филиппы, резко выделявшийся в темноте ночи.

Она еще не спала.

Было бы невыразимым блаженством, если бы при появлении приступов боли она была с ним и он мог бы держать ее руки.

Но об этом нельзя было думать.

Некоторое время он тщетно пытался добраться до постели; когда ему это, наконец, удалось, он лег, обессиленный и страдающий.

Конечно, ему было не по средствам позвать доктора к себе, он сам должен пойти в город к доктору Нилону.

Наконец, он заснул, а когда проснулся, боль исчезла, и, если не считать того, что он чувствовал себя совершенно разбитым, он был здоров.

Одевшись, он свистнул Филиппе, и они вместе пошли выпить кофе в маленький ресторанчик у самого моря.

Потом Арчи поехал в Кан в очень тряском трамвае, и боль снова появилась. Он благодарил судьбу, когда, наконец, очутился в клинике доктора Нилона.

Бледный молодой человек, с весьма равнодушным видом, лениво вышел и, держа дверь полуоткрытой, сказал:

— Мосье доктор на отдыхе, в доме своей тещи, вилла «Плезир», Juan-les-Pins.

А Арчи как раз только оттуда приехал!

Он снова сел в трамвай и поблагодарил провидение, что не встретил Филиппу, потому что ему пришлось добираться до виллы «Плезир» ползком.

На этот раз он застал доктора Нилона; он играл в теннис и вышел к Арчи с ракеткой в руке и в теннисной рубашке, с открытой шеей, бодрый, улыбающийся и очень красивый.