Честь
Шрифт:
Марина».
– Славик! Славик! Читай! Нет, ты читай! Я тебе разрешаю.
Забыто все – все мелкие и глупые обиды; друг есть друг, и в минуту радости о нем нельзя не вспомнить. Антон подает Славику конверт, и тот вместе с письмом вытаскивает из него еще какую-то бумажку, которую Антон не заметил.
– Что такое?
Антон наклоняется, и они вместе читают:
Помнишь, как Саша МатросовГрудью свой полк заслонил?Помнишь, как немец в морозыЗою босую– А умная она у тебя! – говорит Слава.
Обескураженный Антон, немного подумав, тут же соглашается со Славой: конечно, умная! Как же? И тут же, в новом письме, он спрашивает: «Почему же ты не писала? Почему так долго не отвечала мне?», и Марина в ответ: «Я не получала никакого письма. А то разве я бы не ответила?»
«Разве я бы не ответила?»
Какая ж это радость! Какая невозможная радость! Теперь – все! Теперь он в силах делать все! Теперь можно переворачивать горы!
И когда Кирилл Петрович выстроил третий отряд и сказал, что к ним, ребятам, страна обращается за помощью: на строительство комбината, развертывающееся в городе, прибыл большой состав леса и кирпича, и его нужно срочно разгрузить, а рабочих не хватает, – Антон первый тогда выкрикнул:
– Ну и что? О чем толковать, Кирилл Петрович! Пойдем и разгрузим!
– Так, что ли, атлеты? – спросил Кирилл Петрович, обводя всех глазами.
– Так! – гаркнули ребята.
– Только одевайтесь теплее. Мороз!
В морозную ночь они вышли, вскарабкались на машины, прижались друг к другу, спасаясь от поднявшегося на ходу ветра, и, приехав на станцию, высыпали, как горох, и тут же взялись за работу.
И звезды, точно капельки ртути, сверкают по всему небу, из конца в конец, и воздух – звонкий, ломкий, и гудки паровоза, раздающиеся с особой, необыкновенной резкостью, и дымы, поднимающиеся вверх и только там, вверху, распускающиеся широкими, развесистыми кронами!
А на морозе и работа кипит, – зимою, в холод, каждый молод! – все спешат, все уже думают о зоне за высокой стеной как о родном доме, и бревна весело прыгают одно через другое и ложатся одно на другое и, кажется, сами собой укладываются штабелями. А Кирилл Петрович появляется то у одного вагона, то у другого, там поддержит, там подтолкнет, и его бодрый голос на морозе тоже звучит сильней и слышится дальше.
– А ну, атлеты! Идет дело, идет!
Но когда справились с работой и перед тем как садиться в машину произвели проверку – трех воспитанников из отряда недосчитались.
«Неужели побег?» – пронеслось в голове у Антона.
– Греются где-нибудь. Умники! – как бы отвечая ему, сказал Кирилл Петрович.
Он выбрал несколько надежных ребят, в том числе и Антона, – пойти посмотреть на станции, в кубовой, в буфете. И в кубовой возле печки они увидели Мишку Шевчука, а с ним Елкина и еще одного парнишку из одиннадцатого отделения.
– А ты что, в бугры записался? – спросил Антона Мишка Шевчук. – То кулаками работал, а теперь, как собака-ищейка, рыщешь. Смотри. У тебя ум-то, видать, с дыркой. Не просчитайся!
– Ладно, ладно! Иди, – ответил Антон, –
Ребята действительно перемерзли, пока разыскивали пропавших «умников», и теперь набросились на них с упреками и руганью.
Антон был очень обрадован тем, что Кирилл Петрович оказал такое доверие ему, и был горд, что доверие оправдал. А что Мишка болтает насчет «бугров» – пусть болтает. Собака лает – ветер носит!
22
Происшествием на разгрузке занялись сразу как приехали. Хотя ребята и промерзли и мечтали о теплых постелях, но Кирилл Петрович выстроил опять весь отряд и перед общим строем поставил троицу «умников». Мишка стоял по форме, руки по швам, но всем своим видом старался показать, что ему на все в высшей степени наплевать, а раз попал в «пионерскую колонию», ничего не поделаешь – приходится тоже в игрушки играть.
У Елкина на лице было фальшиво-невинное выражение, за которым он мог спрятать любую свою проделку. «А что? Я ничего. Ну, оторвался на минутку, так ведь совсем на минутку. Мы уж как раз хотели идти, а тут он и появился, этот Шелестов». Так он примерно и говорил.
Третий молча разглядывал носки своих ботинок, явно не желая смотреть на ребят, требовавших от него ответа. Это был Афоня Камолов, присланный в колонию недавно, низкорослый и немного нескладный парень с приплюснутым зеленоватым лицом. Ему вынесли выговор. Долго говорили о Елкине. Ермолин предложил написать письмо его матери.
– Уже писали. Да что ему мама, когда он сам без пяти минут папа, – заметил Дунаев.
Но здесь он был неправ: на Елкина предложение Ермолина произвело самое неожиданное впечатление.
– Вы мне лучше морду набейте! – сказал он угрюмо.
Против предложения Ермолина высказался и Кирилл Петрович: он знал, что мать Ильи неизлечимо больна, и тревожить ее новыми заботами о сыне не считал возможным. Решили передать вопрос о поведении Елкина на обсуждение совета воспитанников.
С Мишкой Шевчуком не знали, что делать. Передать тоже в совет воспитанников? Просить руководство о наложении взыскания? А какое на него подействует взыскание, когда он их все перепробовал? Опять в изолятор?
– Вот о нем бы написать матери, да матери нет, – сказал воспитатель Суслин.
– Как нет? – спросил Антон.
– Нету у меня матери! – Мишка зло глянул на него.
– А ты мне в вагоне говорил…
– Ничего я тебе не говорил, – оборвал Антона Мишка.
– Подожди, подожди! Давай разберемся! – сказал Кирилл Петрович.
Выяснилось, что у Мишки Шевчука мать все-таки есть, и ей решили сообща написать письмо.
На другой день Мишка Шевчук, встретив Антона, спросил:
– Тебе что, жить не хочется?
– А чего ты грозишь? Что ты мне сделаешь? – возмутился Антон.
– Вот посмотришь! А то – «в вагоне»… Ты обо всем, что в вагоне говорили, забудь. Чтобы никто! Понял?
Нет, пока еще Антон ничего не понял, ему только было неприятно, что на его пути каким-то образом снова появился этот противный парень. Но слова Шевчука заставили Антона задуматься.
Дело, пожалуй, даже не в этой глупой угрозе: «Тебе что, жить не хочется?» Ну, что он сделает, этот пустой хвастун?.. Хотя нет, он, конечно, не хвастун – это не Елкин! – а все равно Антон его не боится!