Честь
Шрифт:
Особенно эта отъединенность сказалась в отношении Антона к своему новому отцу, которого, впрочем, он так и не стал называть отцом. Яков Борисович сначала взял по отношению к нему несколько вольный, даже панибратский тон («ну, голуба моя») и разрешил ему курить. Антон этим правом охотно воспользовался. Но когда тот попытался вмешаться в его школьные дела, то получил отпор.
– А какая вам забота? – заявил ему Антон, всем своим видом подчеркивая то самое «я» и «вы», которое отметила Нина Павловна.
Яков Борисович попробовал сначала не придавать этому значения, но то
Вообще сквозь розовую дымку первоначального очарования в нем постепенно стали проступать для Нины Павловны новые, неожиданные и не всегда приятные черты – и чрезмерное внимание к себе, и излишняя самоуверенность, и настойчивость, и бесцеремонность. Свое первое разочарование Нина Павловна пыталась подавить ссылками на разного рода причины и обстоятельства, которыми можно было объяснить постепенно проявившиеся черты характера ее нового супруга. Потом объяснения стали переходить в примирение: не все люди идеальны, да идеальных людей и вообще нет – у каждого свои недостатки…
Но Нине Павловне об этом не хотелось думать. Главное сейчас другое: как поступить с Антоном? Помимо всего прочего, это для нее действительно был один из аргументов при решении вопроса о новом устройстве своей судьбы: сын растет, сын заметно грубеет, из послушного, мягкого мальчика превращается в нервного и колючего подростка, управляться с ним становится все труднее. В доме поэтому нужен авторитетный мужской голос. Но получилось другое, Яков Борисович перегнул палку – стал к нему суровым до непримиримости.
Особенно болезненно был пережит всей семьей один случай.
Дело было летом, на даче. Соседки оказались не во всем неправыми: Яков Борисович действительно начинал строить дачу. Вернее, через дачно-строительный кооператив своей организации он получил участок, а дачу договорился строить вместе со своей сестрой, работавшей зубным врачом в одной из московских поликлиник. Ей старики родители завещали свой дом. Дом был старый, провинциальный, находился в глуши и стоял заколоченным. Яков Борисович предложил перевезти его на полученный им участок и, приложив руки и деньги, соорудить из него настоящую дачу на две семьи: одну половину для сестры, другую – для себя с Ниной Павловной.
И вот на только что отстроенной даче Антону поручили поставить самовар. Самовар был новый, купленный для полного дачного великолепия, о котором откровенно стала теперь мечтать Нина Павловна. Антон очень неохотно взялся за дело – у него были какие-то свои планы. И, задумавшись об этих планах, оп допустил небрежность: самовар разжег, а воды не налил. В результате самовар распаялся. Нина Павловна охнула, а Яков Борисович с ожесточением сказал:
– Разве можно такому растяпе поручать какое-либо дело.
Антон обиделся и убежал в лес. Он просидел там до вечера, слышал голос матери, которая искала его, но откликаться не хотел и, только когда уже совсем стемнело, явился домой…
Словом, вместо облегчения и помощи вышло обратное, и Нине Павловне теперь часто
Думала она об этом и сейчас: как сказать обо всем случившемся Якову Борисовичу и как он к этому отнесется?
Она взглянула на часы и заторопилась – Яков Борисович вот-вот должен прийти, а она была еще не одета. Она считала, что нужно поддерживать то очарование, из которого выросла любовь и без которого она неминуемо угаснет. Поэтому она, конечно втайне от мужа, очень заботилась о цвете лица, вглядывалась в каждую морщинку. Поэтому и своему домашнему туалету она придавала большое значение и старалась не встречать мужа «распустёхой».
Яков Борисович пришел, как всегда, бодрый, оживленный, переоделся в свою любимую, скромную на вид, но дорогую пижаму из гладкой серой ткани (полосатых пижам он не любил – на матрас похожи!) и стал рассказывать, как этот сук-кин сын Иван Петрович, в ответ на его критику, сорвал ему график поставки цемента и чуть ли не лишил премии, а он сделал то-то и то-то и на премию все-таки вытянул.
Нина Павловна слушала его рассеянно, ожидая, когда спадет с него первоначальный пыл: и он в конце концов заметит ее беспокойство. Но, рассказав об одном, Яков Борисович перешел на другое: и вот в его баритоне вместо возмущения уже играет незлобивый, добродушный смех по поводу того, что этот вахлюй Семен Петрович не рассчитал, принял завышенный план и вот теперь прошляпил премию.
Нина Павловна слушала мужа теперь уже с обидой: перед ним сидит близкий человек, у человека этого душа разрывается на части, а он ничего, он совсем ничего не замечает!..
– Слушай! Янов Борисович! – прервала она наконец его рассказы. – Оставь это!
Такое необычное, по имени-отчеству, обращение произвело свое действие: Яков Борисович остановился я тут только заметил расстроенное лицо жены.
– А что?.. Что случилось?
Нина Павловна рассказала ему о событиях дня – о столкновении с сыном и разговоре с учительницей.
– Ну вот! Я тебе говорил!
– Что? Что ты мне говорил? – с прорвавшимся вдруг раздражением спросила Нина Павловна, но Яков Борисович в ответ только вскинул свои густые, красивые брови.
– Напомнить?
Это был намек на один крупный разговор между ними, когда в своем стремлении сломить сопротивление Антона Яков Борисович очень резко и обидно отозвался о нем. И тогда, в запальчивости, у нее вырвался упрек:
– Чужое своим никогда, видно, не будет!
– Ах, так? – обиженно сказал Яков Борисович, – Ну, пожалуйста! Тогда и управляйся со своим архаровцем как хочешь!..
Он делал вид, что ему все равно, и подчеркнуто старался не вмешиваться в дела Антона. Но теперь в пересказанных Ниной Павловной словах учительницы он увидел поддержку себе и явно торжествовал.
– Боюсь только, что поздно. Ежовые рукавицы тоже в свое время нужны. А теперь его, может быть, нужно на работу устраивать. Вот поработал бы и узнал, почем сотня гребешков!
– А школа? – встрепенулась Нина Павловна. – Ну, знаешь, это легче всего: отделаться от парня, а там – как хочешь!