Честь смолоду
Шрифт:
Из окопа, где мы расположились, можно было стрелять стоя. Солнце и ветер успели подсушить землю бруствера, и он не был очень заметен. К нам прыгнул старшина Лиходеев и, увидев меня, мотнул головой в сторону.
– Лагунов, к пулемету! – Он снял фуражку, вытер пот. – Приметил тебя капитан. На стрельбах.
Старшине, видно, хотелось сказать мне еще что-либо приятное, но было не до разговоров. Лиходеев отряхнул пыль с фуражки и натянул на стриженную «под бокс» голову, потянул под козырек, сдвинул ее чуть набекрень –
– Пойдем со мной, укажу место.
Дульник встревоженно следил за старшиной. Ему не хотелось отставать от меня в такой момент. Дульник глазами просил меня вступиться за него, позволить ему быть вместе.
Лиходеев угадал его желание.
– Дульник с нами, – сказал он, – все едино упросит, рано ли, поздно ли…
Поодиночке мы перебрались из нашего стрелкового окопа в пулеметное гнездо, расположенное в стыке стрелковых ячеек уступом в глубину.
– Лагунов будет старшим, – приказал старшина. – Распредели номера и ждите. Как начнем, поддержишь атаку, а потом, когда пехота пойдет в открытую, будешь сопровождать.
Лиходеев ушел. Два солдата присели на корточки возле пулемета, с любопытством глядели на меня. Я распределил номера.
– Следует сначала ударить по тем высоткам, – посоветовал молодой солдат. – Рельеф подходящий, можно свободно бить над головами своих.
Впереди лежала лощинка с чахлой травой и выходами наружу известковых пород. За этой лощинкой на высотах расположился противник. И наблюдая за нами, там вспыхивали и гасли зайчики оптических линз.
Дульник лежал рядом, прикасаясь ко мне плечом.
– Как видишь теперь, у меня отличный нюх, – сказал Дульник. – Стычка оказалась неизбежной. Атака. А это значит: бежать по этой тарелке, пока тебя не подстрелят, как воробья.
– Мрачно, не надо…
– Ты хочешь сказать – перед смертью не наговоришься?
Неожиданно начала бить наша артиллерия.
В ответ методично и обстоятельно заработала немецкая артиллерия, не трогая стрелковых окопов. Немцы нащупывали огневые позиции наших батарей. Появился тихоходный немецкий самолет-корректировщик, двухфюзеляжный одномоторный биплан с неубирающимися в полете колесами, и орудия немцев стали быстрее сжимать прицельную вилку.
Дульник толкнул меня:
– Гляди!
Влево от нас, там, где лежало шоссе на Севастополь, протянулись волнистые полосы пыли. Я увидел черные бегущие точки в голове клубящихся потоков.
– Танки, – тихо сказал Дульник.
Мы оставались в стороне.
Но все-таки я почувствовал, что мне стало холодно, хотя солнце жарко пекло.
Как во сне при страшной опасности отказывают ноги и сдавливает горло, так и сейчас я почувствовал, что сам не могу скинуть этого странного оцепенения.
Вдруг недалеко разорвался фугасный снаряд. Он явился внешним толчком. Я не видел сигнала атаки,
Смуглые руки Дульника перебирали быстро подгрызаемую пулеметом ленту. Стучали и звенели дымные гильзы. А пулемет, как живое существо, дрожал в моих кулаках, до хруста в суставах сжимавших шершавые ручки.
Ствол быстро перегрелся, вода закипела в кожухе и стала пробивать вентиль паром и шипящими брызгами, как это бывает в чайнике, поставленном на сильный огонь.
Молодой пехотинец, сильно толкнув меня, крикнул:
– Зачем длинными очередями?! Трата!
Я отпустил боевой спуск, пулемет смолк. Пальцы онемели.
Четыре спины в коротких бушлатах мелькали впереди. Змейками развевались ленточки бескозырок. Моряки были вместе с красноармейцами, но я видел сейчас только своих ребят. Потерь пока не было. Я думал: «Может, немцы уже бегут?»
Атакующие достигли рубежа, намеченного Лиходеевым для нашего вступления в атаку. Это языки полынной крепи, протянувшейся по длинному оскалу известняка.
Дульник первым выпрыгнул из окопчика, стал на колени, помог нам выбросить пулемет. Наступил второй этап атаки, указанный Лиходеевым.
Мы покатили пулемет. Миновали ползучку. Побежали по дну той самой тарелки, о которой говорил Дульник. Лелюков быстро шел впереди цепи без тужурки, с биноклем, переброшенным за спину, с пистолетом в руке.
Мы пробежали больше пятисот метров. Несколько человек – среди них были и моряки – упали… Усилился огонь. Мы залегли. Отстреляли одну ленту.
Лелюков поднялся с земли, что-то крикнул и снова бросился вперед. Ременный шнур пистолета качался в такт его бегу. Лелюкова обогнали матросы, заслонили его. Я потерял из виду спину капитана. Черный клубок матросских бушлатов катился к высоте.
И затем в несколько коротких минут произошло драматическое событие. Его я никогда не забуду. Немцы открыли сосредоточенный огонь из оружия, которое они до сих пор не разоблачали. Падали люди в бушлатах и в зеленых солдатских рубахах, обрамленных шинельными скатками.
Вот теперь нужен наш пулемет. Я приник у щитка. Пальцы Дульника заправили ленту. Прошла короткая очередь. Я слишком упредил прицел. И когда цель была исправлена, вдруг заело ленту. Мы долго бились над ней, но безуспешно.
А в это время был решен исход атаки: мы отходили под сильным огнем. Два солдата волокли Лелюкова. Солдаты пережидали огонь и снова ползли, подхватив под локти своего командира. На его спине расползались пятна крови. Пистолет Лелюкова был заткнут за пояс одного из солдат, бинокль висел на шее второго солдата.
Бойцы тащили Лелюкова, и сапоги его чертили носками по земле.
Мы прижимались к земле и ползли вслед, стараясь во всем подражать их повадке. Пулемет мы не бросили, хотя он заглох и, казалось, никому не был нужен.