Червонные сабли
Шрифт:
Скоро потянулись белые мазанки с земляными крышами, густо заросшими травой, низкие заборы, сложенные из обломков степного камня. Улочки были узенькие - три шага от забора к забору. На одной из них женщина в платочке белила хату.
Поравнявшись, всадник приподнял украшенную цветами буденовку.
– Бог помощь, тетенька. Попить водички не найдется?
Женщина зачерпнула в сенцах кружку воды и поднесла. Руки у нее по локоть были в засохших белых крапинках глины. Ласково глядя на веселого вояку, она спросила:
–
– Из лазарета, мамаша, домой еду на побывку.
Женщина с сочувствием спросила:
– Сколько же тебе лет, если уже на войне добывал?
– Эге, мамаша. Я три раза раненный: два навылет, а третий вот саблей.
Женщина горестно поджала губы и закачала головой:
– Сыночек, да ты совсем дитё, а уже порубанный.
– До свадьбы заживет. Зато теперь наша власть, и, как в песне говорится: воспрянет род людской.
– Милый мой, да ты отца с матерью напугаешь ранами.
Кружка стукнулась о зубы, рука опустилась.
– Отца-мать на базаре не купишь, тетенька... Благодарствую за водичку... Ты, я вижу, сама немало горя видела. Только не горюй, мамаша. Теперь новая жизнь начнется.
– Дай бог...
– печально отозвалась женщина.
– Хорошая жизнь придет. И ты, может быть, последний раз свою хату белишь.
– Почему так, сыночек?
– В правительство тебя пошлем. Товарищ Ленин сказал, чтобы каждый умел управлять государством. Будешь законы писать. Так и говори людям. А если спросят, откуда узнала, скажи - буденновец объявил. Поняла? Ну, всего тебе хорошего, мамаша.
– В час добрый, детка, - проговорила женщина, и глаза ее заблестели от слез.
Чем ближе было к центру города, тем заметнее менялся его облик. Уже попадались каменные двухэтажные дома с черепичными крышами. Потянулась булыжная мостовая, ухабистая, поросшая травой.
Прежде чем выехать на главную улицу, которая по-юзовски называлась Первой линией, всадник придержал коня, поправил увядающие тюльпаны на шапке и, приняв важную осанку, поехал дальше.
На Первой линии тротуары были выстланы квадратными каменными плитами, которые лопнули и горбатились. Улица лежала седловиной и дальним концом упиралась в завод. Но не дымили закопченные трубы. Завод не работал, и все вокруг было запущено, грязно. Только белые акации в весеннем цвету украшали городок. От пряного аромата сладко кружилась голова.
Лошадь цокала копытами по булыжной мостовой, а буденновец пытливо вглядывался в лица прохожих, останавливал коня и спрашивал:
– А как тут, будьте добры, проехать на улицу Нахаловку?
Ему объясняли. С серьезным видом он кивал головой:
– Благодарствую.
И ехал дальше, усмехаясь про себя: уж кто-кто, а он с завязанными глазами найдет родную Нахаловку, только завернуть за угол и ехать вниз, к речке Кальмиус. Но всадник не спешил, наслаждался видом города своего
Против Сенного базара, вдоль тротуара, расселись торговки семечками. Под развесистой акацией сидела девочка в длинном, до пят, цветастом платье. Перед ней на табуретке были разложены самодельные сладости - петушки на палочках. Мухи осаждали товар и саму торговку, донимали лохматую собаку, дремавшую тут же. Собака клацала зубами, ловя мух, а девочка о чем-то задумалась, глядя на свои дешевые угощения.
Буденновец остановил коня и, не отрываясь, смотрел на маленькую торговку, потом усмехнулся и спросил:
– Почем петушки с мухами?
– Пятьсот тыщ...
– машинально ответила она, и лишь тогда до нее дошел оскорбительный смысл вопроса.
Она сердито вскинула на всадника большие черные глаза, чтобы отбрить нахала, но вместо этого замерла с открытым ртом.
Всадник сидел подбоченясь, играя серебряной шпорой и выставив наперед устрашающую кобуру маузера.
Девочка вскочила, опрокинула табуретку с петушками и бросилась наутек. Лохматая собака, не поняв, что случилось, тоже подхватилась, гавкнула на ходу и помчалась за хозяйкой.
– Тонька! Чего ты спуталась? Это я!
Девочка бежала, путаясь в длинной юбке, падала и снова поднималась.
– Малахольная...
– растерянно произнес всадник, пришпорил коня и поехал следом.
На углу окраинной улочки он остановил коня и молча глядел на корявые глиняные хатки, на тесные дворики, заросшие лебедой, и глаза его влажнели от непрошеных слез. Вон как сгорбилась от старости родная землянка, накренился, ушел в землю ветхий сарай. На улице ни души. Чья-то курица копалась у забора, разгребая жужелицу, и, как прежде, цвела белоснежными гроздьями старая акация...
Но вот со двора рыжего Илюхи показалась стая встревоженных ребят. Они таращили глаза на незнакомого всадника и готовы были броситься врассыпную при первом знаке опасности.
Левой рукой Илюха поддерживал спадающие штаны, а правой ухватился за скобу калитки; его не обманешь: миг - и спрячется во дворе.
– Здорово, Илюха!
– приветствовал его гость и помахал рукой.
Рыжий молчал, глядя исподлобья, потом сказал:
– Я с покойником не разговариваю.
– Чудак... Гляди, я живой.
– Сатана кем угодно может прикинуться.
Всадник рассмеялся, подбоченяеь, даже лошадь замотала головой, будто и ей сделалось смешно.
– Неужели не узнаешь, Илюха? Я Ленька Устинов, твой сосед.
Рыжий ответил угрюмо:
– Может, сосед, а может, его душа на коне... Твоя могила в степу, поезжай, посмотри.
– Меня убить нелегко, - отозвался приезжий.
– Я заговоренный: меня ни пуля, ни сабля не берет. Не веришь? Пойди пощупай.
Ребятишки, смелея, вылезали отовсюду, со страхом и любопытством прислушивались к разговору Илюхи с незнакомцем.