Червь 7
Шрифт:
Она зашла ко мне в ванную, когда я стоял голый под душем. Я даже не сразу её ощутил, лишь когда женская ладонь скользнула по моей грязной коже.
— Не бойся меня, Тёмчик, — сказала она, плывя глазами по моему телу.
Пока я был в лечебнице, моё созревание остановилось. Когда все взрослели, я будто бы был в заморозке, и то, что меня трогала взрослая женщина оставалась для меня той самой редкой лаской, которой меня одаривали в детстве. Ничего серьёзного, лишь прикосновение тёплыми пальцами, а потом мягкое поглаживание, успокаивающие мятежную душу. Так мать касается своего ребёнка. Так человек
— Дай я тебя помою, — сказала она, снимая с крючка мочалку.
Мне хотелось постоять под горячим душем, не более. Мне хотелось сделать то, чего я был лишён последние несколько лет. И только! Но я неумел противиться. Я не мог ей сказать: нет!
Намылив мочалку, она начала натирать мне спину. Затем ноги, потом руки, а когда моя грудь была чиста, она опустила руки.
— Здесь мочалка мне не понадобится, — сладко прошептала она.
Мне стало мерзко. Так делали нянечки в больнице. Они были грубы и жестоки, а их пальцы напоминали шершавый кусок дерева, прикоснувшись к которому на ладонях остаются глубокие занозы.
Она обхватила мой дрын и начал его намывать. Медленно, словно боясь причинить боль.
— Тебе не больно? — спросила она.
Мне было приятно, но воспоминания не давали мне полноценно расслабиться. Я согнулся и стиснул зубы в ожидании неминуемой боли. Я был тем животным, которое не могло привыкнуть к новым хозяевам, хоть те постоянно одаривали нового любимца лаской, гладили и кормили. Слишком свежи воспоминания, и я даже не знаю, от этого можно отвыкнуть…
Она чуть сдавила пальцы и дёрнула сильнее. Вместо боли я ощутил нечто приятное, необъяснимое. Дрын начал набухать, и я никак не мог этого остановить. Он будто зажил своей жизнью. Её ладонь заходила рывками, грубыми, и на каждый рывок моё тело содрогалось. И я никак не мог повлиять на это, только наблюдать за тем, как дрын с каждой секундой разбухает, а она облизывает губы, не отрывая от него взгляда.
Я не мог сказать «нет». Я не мог запретить ей делать это со мной. Я не мог её прогнать, а ведь мне так хотелось остаться наедине. Казалось, что вся моя воля и нервная система плотно сдавлена в её ладони. Сейчас я — послушная собачонка на привязи. Сейчас я — ничто, ведомое животными инстинктами.
— Сегодня ты стал совершеннолетним, — произнесла она, — и у меня будет для тебя подарок. Не бойся, тебе понравиться. Я обещаю. Ты только расслабься, а то сжался так, будто я замахнулась на тебя ремнём.
— Я хочу остаться один, — сказал я.
— Ты помнишь слова врача? Я должна окутать тебя заботой и лаской. И ничего страшного, если я подарю тебе чуть больше. Я подарю тебе своё тепло.
Улыбнувшись, она выпустила мой дрын, и развязала пояс на своём пушистом халате. Халат она скинула не сразу. Отодвинула края, показывая мне свою кожу, часть груди, овальный пупок и выбритый лобок. Я взглянул лишь на мгновение, затем сразу же отвернулся.
— Дай мне свою руку, — сказала она, и не дожидаясь моего ответа схватила за запястье и притянула к себе мою руку. Ладонь скользнули ей под халат, а затем я нащупал нечто мягкое и тёплое. Непроизвольно мои пальцы сжали её грудь, стиснули так сильно, что вставший
— Мягкая, правда? Все мужчины, побывавшие со мной в постели, так говорят.
Я неуверенно кивнул, уставившись на затекающую в слив воду. Мне хотелось стать частью стремительно ручейка, прячущегося в гнилой трубе от реального мира. Забиться, хоть куда-нибудь. Сбежать прочь, и даже возвращение в лечебницу мне не покажется наказанием. Мне хочется вырвать руку, но её хватка крепка, прям как у собаки. Почувствовав моё желание вырваться, её пальцы сильнее стягиваются на моей коже.
Мне не выбраться, мне не убежать, мне не спрятаться.
— Чего ты боишься? — спросила она. — Стать мужчиной — не страшно. Наоборот. Приятно. Тебе понравится, доверься мне.
Я молчал, и моё молчание она приняла за согласие, а всё потому что я не мог сказать ей «нет».
Она надавила на мою руку и потянула вниз, скользя моими пальцами по своей мягкой коже. Кончики пальцев стали микро-сканерами; я прочувствовал сотни мурашек с крохотными волосками, незначительные выпуклости в области живота, несколько огромных шрамов и неглубокий пупок. А затем я ощутил нечто сухое и неприятное, будто сухой бутон розы зажал в ладони, но чем дольше мои пальцы скользили по бутону, тем больше он становился влажным.
Она застонала, а я не выдержал и посмотрел на неё. Глаза прикрыты, язык скользит по губам, она успела распустить волосы и скинуть на пол халат, пока всё это время моя ладонь была между её ног.
— Я больше не могу терпеть, — простонала она и залезла ко мне в ванную.
Тонкие струйки горячей воды, бьющие из насадки над нашими головами, омыли наши тела. Она приблизилась ко мне вплотную, прижалась так сильно, что я ощутил на своей руке одну из её грудей. Набухший сосок скользнул по коже и уткнулся мне в плечо. Она хотела, чтобы я взял его в рот, помассировал губами, прикусил. И я взял. Я не мог сказать ей «нет».
— Не бойся, — сказала она, кладя руку мне на волосы, а затем надавила с такой силой, что моё лицо полностью вжалось в её груди. — Нравится? Всем мужчинам это нравится, не борись со своей натурой…
Мне хотелось побыть одному, я не хотел держать во рту чужую плоть, и я не собирался быть одни из тех мужиков, которым всё нравится. Я хотел, чтобы от меня просто отстали!
— Открой глаза! — рявкнула она. — Немедленно!
Я отпрянул от её груди, а когда открыл глаза, увидел, как она задирает левую ногу и ставит на край ванны, открывая свою промежность. Я даже не успел моргнуть, как мой дрын снова отказался в её ладони и уже через секунду погрузился во влажную промежность бритого лобка.
Она стала мне противна. Женщина, называющая себя моей матерью, была мне противна. Её губы, её щёки, её закрытые глаза — это всё во мне вызывало неприязнь и отторжение. Это было настолько неестественным, что мой дрын начал сдувать, чем вызвал недоумение на её лице.
Грубой, кричащей и вопящей она походила на пропахшую потом нянечку в лечебнице, которых мне приходилось терпеть каждый день, и я никак не мог к этому привыкнуть. Вид вопящей бабы отпугивал меня, заставлял закрыться в своём разуме и стараться не слушать. Но она не утихала, снова обхватила пальцами мой сдувшийся дрын и сказала: