Червь 7
Шрифт:
— Она была избалованной девкой! Наглой и заносчивой!
— Мария просто хотела любить! — рявкнул я на разлагающийся труп.
— Она была ебанутой стервой! Не питай иллюзий на её счёт, она не была избалованной. Она просто была ебанутой! Каждый день она просыпалась в концлагере, кропотливо возведённым руками её родителей. Да, там была мягкая постель, вкусная еда, горячая вода, и множество запретов, от которых ей хотелось лезть на стену. Каждая её татуировка — протест против своих надзирателей. Но они упорно этого не замечали, и она была вынуждена сделать еще… а потом еще… и еще! Её кожа — список желаний! Список дерьмовых желаний, которыми
Почерневшие руки схватились за подлокотники из переплетения кровеносных сосудов, и неожиданно тело Гнуса оторвалось от кресла. Мухи валились с его кожи на пол, захрустели суставы. Он почти встал, но так и остался в полусогнутом состоянии палиться на меня пустыми глазницами.
Гнус слишком быстро выходил на эмоции, воспоминания о терзающей душу боли были свежи, и никто в здравом уме не хотел бы повторить такой страшный опыт. Жалко мужика, столько пережил, и, справедливости ради, лично он не выбирал столь сложный путь. Общество. Окружение навязало ему стандарты, в которые он так и не сумел влезть. Я могу попытаться сыграть на этом, ведь козыря для того и нужны.
— Где остальные дети?
Дряхлое тело обрушилось обратно в кресло. Падение было столь стремительным, что лопнувшие рёбра выступили буграми на почерневшей коже. Челюсть снова повисла на паре уцелевших лицевых мышцы. Роже бросилась к нему, её руки уже были готовы к колдовству, но Гнус взмахом руки запретил ей помогать.
— Не надо! — прожужжал он на всю комнату. — В этом нет никакого смысла. Ты показал мне, что боль может вернуться в любой момент, овладеть тобой, и ты снова будешь жить как марионетка, только с тем отличием, что тебе самому надо будет дёргать свои тонкие ниточки, только чтобы поднят ручку или ножку, ради того, чтобы пойти против себя. Я больше не хочу воевать сам с собой. Милосердия — всё, чего я прошу.
— Милосердия? Ты не заслуживаешь его!
— Ты слишком жесток. Ты хуже своей матери!
— Она мне не мать…
— В тот день, когда умерла Мария, я попросил милосердия у твоей матери, и знаешь, что она сделала? Она освободила меня! В заброшенной квартире готовящегося под снос дома она придушила меня, угомонив боль навсегда. Как же я ошибался… Дети… А ты знаешь, кто спас их? Кто помог им бежать?
— Господин Родер, вроде так его звали, — я положил ладонь на висящую на поясе булаву.
Трущиеся друг о друга миллионы полупрозрачных крыльев издавали звук, похожий на хруст битого стекла. Он был таким сильным и невыносимым, будто стекло у меня на зубах, а пыль попала в глаза. Даже в ушах постоянно что-то терлось, стоял невыносимый лязг, который после моих слов стал оглушительным.
— Нет! — прожужжали мухи, где-то над головой. — Господин Родер к этому не имеет никакого отношения. Местный мужик, из которого высосали все силы и должны были отправить в порт для мелкой работы. Кстати, а что с ним случилось…
Гнус не пытался узнать правду из моих уст. Его вопрос был
Мухи шевельнулись в моём ухе, мягко коснувшись своими мохнатыми пузиками моей кожи.
— Роже, — сказал Гнус. — Девочка моя, ты же еще помнишь дорогу к детям?
Пребывая в полной растерянности, я перевёл взгляд на Роже. Девочка послушно кивнула, вглядываясь в пустые глазницы гнилой головы.
— Помню, — прошептала она, теребя ладонями свою робу. — В конце улицы Победы.
— В конце достроенной части улицы Победы, — уточнил Гнус, а затем его голова уставилась на меня, — а ты помнишь, что в конце этой улицы?
— Нет, — ответил я, но привкус лжи вызвал горечь во рту; нет никаких сомнений, что я знаю эту улицу, но как бы я не напрягался, воспоминания упорно не желали вылезать наружу.
— В конце улицы Победы всё и началось…
— Что началось?! — я жаждал ответов.
— Твоя боль зародилась там.
Я не понимаю, о чём он говорит. Быть может уже бредит?
— Я не понимаю! — обрушился я на Гнуса. — Объясни!
— Умерь свой гнев, иначе он уведёт тебя с намеченной дороги. Всему своё время, наберись терпения. Всё, что тебе нужно, — правильно расставить приоритеты, и только тогда ты сможешь совладать со своей болью, и даже подчинить себе.
— Сейчас моя боль — это Судья Анеле! Где мне её искать?!
— Доберись до начала своего нелёгкого пути. Встань напротив места, где твоя судьба оступилась, а когда встала, все ориентиры были утеряны.
— Гнус, если ты знаешь, где её отыскать — ты обязан меня провести! Ты обязан мне показать!
— Я никому ничего не обязан! — ползающие по стенам и потолку насекомые обезумели, в едином порыве сорвались с места, и казалось, что комната стремительно уменьшается в объеме. Стены и потолок словно полетели на нас с одним желанием — расплющить, превратить в пахучую массу из костей и плоти, чем-то напоминающую ту, что налипла мне на подошву сабатонов.
Я прижал к себе Роже и накрыл её голову ладонью правой руки, когда левой — отгонял бросившихся на нас мух. Мне не хотелось отпускать Гнуса, не хотелось его оставлять сидящем на полном расслабоне в своём уютном кресле. Он не заслуживал удобной жизни. Он обязан отработать свой кровавый долг!
— Ты поможешь мне найти её! — взревел я на Гнуса.
— Нет! Ты сам найдёшь свою мать! Это твой путь, и никак не мой. Я свой прошёл, больше не хочу.
На мгновение я целиком окостенел. Прожужжавшее слово «мать» разлилось по моим костям липкой массой, превратив меня в неподвижную фигуру. Я даже не замечал, как мухи целиком облепили моё лицо, залезли в ноздри, в уши, сумели протиснуться в узкую щель между приоткрывшимся губами и уже ползали по языку. Меня жалили всюду. Боль разлилась по всему телу, каждый участок тела подвергался нешуточному насилию со стороны тончайших хоботков, проникнувших в мой доспех. Мать…