Чертова Штука

Дашков Андрей Георгиевич

Долгая поездка утомила его, и требовалась передышка. В гостиницы он даже не совался. Навещать старых приятелей было не менее глупо. Некоторое время он вертел в голове вариант с одной знакомой потаскушкой, которая, пожалуй, приютила бы его за деньги, не задавая дурацких вопросов, но она была наркоманом со стажем и, кроме того, могла принимать очередного клиента. Поэтому он поступил иначе: присмотрел квартиру с темными окнами в плохом районе, взломал замок, воспользовавшись неутраченным навыком, и расположился с относительным комфортом. В случае появления хозяев пушка давала ему явное преимущество. Стрелять он, конечно,

не собирался. Разве что не будет другого выхода. Он собирался тихо удалиться.

Это была квартира площадью метров шестьдесят. Дешевая мебель, несколько десятков книг, пара репродукций на стенах, велосипед, старый телевизор, музыкальный центр и равнодушный к вторгшемуся чужаку кот.

Он порылся в шкафу, но не обнаружил одежды подходящего размера, да и вообще мужской одежды. Судя по всему, тут жила молодая незамужняя женщина.

Относительно рода ее занятий он мог лишь строить догадки. Он быстро принял душ, настороженно прислушиваясь к посторонним звукам сквозь шум воды, сунул в стиралку свои заскорузлые шмотки, набросил чужой халат, опустошил холодильник, удивляясь тому, сколько жратвы влезло в это тощее тельце, и сыто задремал в кресле, положив пистолет на колени. Ночная тьма обступила его.

Так далек был рассвет, и так близка вполне взрослая тоска. Она снова брала за горло – как целую жизнь назад.

Тускло мерцавшие цифры на электронных часах уводили в туннели искаженного времени, где блуждают потерявшиеся лунатики. Лучи фар скользили по стенам, изредка скрещиваясь на потолке, словно конусы прожекторов ПВО, рыскающие в плоском убогом небе. Он вспоминал фильмы о давней войне, которые видел не этими глазами, и на гладком лице внезапно обозначились морщины, будто кто-то изуродовал отверткой куклу.

* * *

…Тихий звук вернул его к действительности. Мяукнув, метнулся к двери кот. Ключ поворачивался в замке. Он продолжал сидеть в кресле, но накрыл руку, державшую пистолет, полой халата.

Вспыхнула лампа на стене у входной двери. Вошли двое – мужчина и женщина. Он успел рассмотреть их из темноты. Она была вульгарна, слишком сильно накрашена, но тени под глазами были следами усталости. Лицо простоватое, лживое, продажное. Крашеные волосы, проколотая бровь, браслеты, маникюр. Если она и работает, решил он, то разве что официанткой в дешевом кабаке.

Мужчина принадлежал к другой породе и явно оказывал ей снисхождение. Видно было, что он здесь впервые и разочарован увиденным. Но покувыркаться со шлюхой можно и тут. Возможно, он даже счел это экзотикой. Кота он брезгливо отпихнул ногой в сторону, да так, что чересчур доверчивая и разжиревшая домашняя тварь вмазалась в стену.

Женщина не протестовала, однако в глазах ее промелькнуло особенное выражение. Заметив это, незваный гость напрягся. Она сбросила туфли на высоких каблуках, и ее фигура сразу потеряла в эффектности. Она направилась к кухонной стойке, чтобы приготовить выпивку, и по пути щелкнула выключателем. Открыла холодильник и озадаченно хмыкнула, глядя на пустые полки.

Тем временем мужчина уставился на сидевшего в кресле мальчишку. Тот смотрел на него в упор и не двигался. Оба молчали. Через несколько секунд мужчина криво ухмыльнулся. Тут женщина поднесла ему бокал.

– Что это за сопляк? – спросил он.

Женщина уставилась на мальчишку широко

открытыми глазами и после долгой паузы сказала:

– Первый раз его вижу.

– Да пошла ты, – небрежно бросил мужчина и удалился, преисполненный достоинства и уверенности, что таких, как она, на каждом углу – десяток. Он не потрудился закрыть за собой дверь. Чуть позже это пришлось сделать «сопляку». Но вначале он, забыв, как нелепо может выглядеть восьмилетний ребенок с пистолетом, встал и сказал ей:

– Спокойно. Я не сделаю тебе ничего плохого.

На мгновение ему показалось, что он снова заметил то самое ускользающее выражение, которое в данных обстоятельствах могло означать: «А вот я тебе этого не обещаю». Но она уже перевела взгляд с его лица на бокалы в своих руках, выпила из одного, а затем из другого.

Он хотел было попросить, чтобы она налила и ему, но потом вспомнил, что еще не знает возможностей своего тщедушного организма.

Женщина немного расслабилась, хотя все еще с опаской поглядывала на оружие.

– Ну и откуда ты такой взялся? – спросила она, когда ее начало немного разбирать.

– Если скажу откуда, ты не поверишь, – ответил он и отметил про себя, что теперь многое из того, что он скажет, будет понятно ему одному.

– Чего тебе надо?

– Пустяки, переночую и уйду. Не волнуйся, я тебе заплачу.

Он вдруг поймал себя на том, что разговаривает слишком по-взрослому. Да и женщина, несмотря на алкогольный туман, обращалась с ним не так, как с ребенком, возможно, еще не осознавая этого. Самое время было выдать душещипательную историю про папашу-алкоголика, издевавшегося над сыночком, или что-нибудь в этом роде.

Но он не успел. Она посмотрела на него так, что ему вдруг захотелось увидеть себя в зеркале. В этом взгляде было узнавание.

Выражение лица женщины внезапно изменилось. Оно перестало быть лицом молодой простушки; вульгарный макияж и гладкая кожа оказались всего лишь маской, под которой скрывалось… что? Он, конечно, мог бы перечислить некоторые ингредиенты: ум, дьявольская хитрость, превосходство, знание людской натуры, опыт, – но для остального у него не хватило бы слов.

Впрочем, он и не утруждал себя. И с этой минуты избегал смотреть ей в глаза без крайней необходимости. Взгляд его поневоле переместился на медальон, который поблескивал в глубоком вырезе ее топа. Даже странно, что он не заметил его сразу. Возможно, сработала лучшая из всех маскировок: вещь все время была на виду. Устроилась прямо в ложбине между спелых налитых грудей, как змеиная голова. Лифчика женщина не носила, и соски вызывающе торчали под тонкой тканью.

В этот момент до него дошло, что он попал сюда не случайно. Он был марионеткой, не подозревавшей прежде о своем абсолютном и непреодолимом рабстве. То, что привело его в эту квартиру, к этой женщине (или старухе?), было нематериальной путеводной нитью, чем-то вроде запаха, но ни в коем случае не запахом – скорее уж искаженным инстинктом. А теперь, когда он осознал это, было слишком поздно.

Притворяясь, Проруха выиграла время. Он не сумел бы выстрелить, даже если бы захотел. По правде говоря, он не мог пошевелить ни одним из пяти пальцев правой руки. Но Проруха не овладела пока его мыслями, и они заметались, как псы, запертые в горящем доме. Вскоре осталась одна: «Зачем я ей нужен?»