Черта прикрытия

Бэнкс Иэн М.

Масс-медиа (особенно вражеские, контролируемые Гееннистами) не получили от нее желаемых ответов и быстро оставили ее в покое.

Гееннисты — Эрруны их мира, те, кто заправлял всей системой Адов, взялись за него. Они пытались достать его публичными речами, намекая, что могут посодействовать в возвращении виртуального двойника Чей из Преисподней, если он откажется от первоначальных показаний и согласится впредь хранить молчание. Прин дал Представительнице Филхэйн и Кемрахту разрешение фильтровать для него такую информацию, чтобы не впасть в соблазн, но он не мог полностью от нее заслониться. Журналисты — как те, кому они соглашались дать интервью, так и одиночки, которые пробивались к нему по комм-линиям —

часто спрашивали его, как он намерен отреагировать на эти недвусмысленные намеки. Он не находил ответа.

Через неделю ему предстояло выступить перед Галактическим Советом. И Гееннисты все-таки его выследили.

Проснувшись, он сразу понял: что-то не так. Это было трудноописуемое ощущение. Наиболее точной аналогией была бы, пожалуй, такая: он словно бы заснул на краю высокой скалы и, проснувшись в темноте, понял, что уступ обрывается прямо под его спиной, а с другой стороны сейчас, уже прямо сейчас, если протянуть руку, ничего нет. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Ему показалось, что он вот-вот упадет, и он рывком привел себя в чувство.

— Прин, сынок, с тобой все в порядке?

Этот участливый голос принадлежал Представителю Эрруну, старому Гееннисту, который пытался помешать ему выступить в Палате. Как же давно это было, два долгих месяца назад. Конечно, теперь ему казался вполне естественным такой выбор переговорщика с их стороны, но он уверил себя, что это простое стечение обстоятельств.

Прин поднял голову и огляделся. Он был в довольно большой, но тесно заставленной, хотя в целом и комфортабельной, комнате, которая выглядела так, словно ее спроектировал и обставил сам Представитель Эррун, по своему вкусу.

Так, значит, он на самом деле и не просыпался, а комнаты в действительности не существует; они отыскали лазейку в его снах.

Здесь они и станут его соблазнять. Он удивился, как им это удалось. Может, просто спросить?

— Как вы это сделали? — поинтересовался он.

Эррун покачал головой.

— Я не разбирался в технических деталях, сынок.

— Пожалуйста, прекратите называть меня «сынок».

Эррун вздохнул.

— Прин, я просто пришел с тобой побеседовать.

Прин встал и подошел к двери, дернул за ручку. Дверь не открылась. Он повернулся к окну, потом обошел их все по кругу. Вместо оконных стекол были зеркала.

Эррун наблюдал за ним.

Прин указал на стол.

— Глубокоуважаемый член Палаты представителей, — сказал он, — мне ничего не стоит схватить со стола вот эту старинную лампу и попытаться размозжить ей вашу башку. Я не знаю, получится ли, но попробовать могу. Как вы думаете, что из этого выйдет?

— Прин, — промолвил Эррун, — я думаю, что тебе лучше сесть и позволить мне поговорить с тобой.

Прин не ответил, но подошел к столу, снял с него тяжелую масляную лампу, поудобнее перехватил ее обоими хоботами, чтобы кованая подставка выдавалась вперед, и пошел на старого павулианца.

Тот встревоженно посмотрел на него.

В следующий миг Прин обнаружил, что сидит за столом, уставившись старику в лицо.

Он поглядел на столешницу. Лампа стояла на прежнем месте. Представителя Эрруна его выходка, казалось, вовсе не задела.

— Вот это и произойдет, Прин, — сказал Эррун.

— Говорите, зачем приперлись, — ответил Прин.

Старик поколебался, на его лице появилось выражение участливого беспокойства.

— Прин, — начал он, — я не могу знать в подробностях, через что ты прошел, но...

Прин предоставил старому пердуну выговориться. Они могли заточить его здесь, обезоружить, лишить возможности оказать какое бы то ни было сопротивление. Это был чужой сон, и Представитель Эррун в нем хозяйничал. Но не слышатьвелеречивых

рассуждений старика он мог. В этом они ему бы никак не воспрепятствовали; техника была отточена многолетним сидением в лекционных амфитеатрах и впоследствии доведена до совершенства на собраниях факультетского ученого совета. Он вычленял и схватывал общую суть сказанного, не утруждая себя деталями. В студенческие годы он воображал, что может себе это позволить, потому что чертовски умен и знает наперед, чему его будут учить. Позже, на казавшихся нескончаемыми заседаниях комитета, он научился принимать как неизбежное зло методы информационного обмена и доведения до сведения, которые буйным цветом распускаются в любой иерархической забюрократизированной организации, где каждый блюдет свою должность и страшится за нее, избегает критики, ищет чинопочитания, стремится уйти от любой мыслимой ответственности за ошибки и недочеты, порожденные его несоответствием занимаемому посту. Эти ритуалы были предсказуемы от начала до конца, но совершенно неизбежны. Он научился говорить другим то, что от него ожидали услышать, вставляя уместные реплики как раз в нужных местах. Хитрость заключалась в том, чтобы оперативно отреагировать на малейшее изменение темпа речи и включиться в беседу прежде, чем кто-то заподозрит, что ты перестал слушать выступающего сразу же, как тот открыл рот. Представитель Эррун трепался на темы лжи во спасение, сконструированных миров и необходимости указывать пролетариям из люмпен-стада на их место. Он также осветил некоторые деликатные аспекты детского опыта, который и привел его к таким убеждениям. Стиль речи был похвально свободным, раскованным, что называется, близким к народу. Теперь Представитель приступил к заключительной части своего выступления, причем у Прина возникло чувство, что делает он это скорее по обязаловке, нежели с положенным вдохновением. Поэтому он мысленно оценил речь Представителя тройкой по пятибалльной шкале университетской успеваемости. Выступление было небесталанным, но скучным. Если бы оратор проявил чуть больше выдумки, он удостоил бы речь тройки с плюсом.

Иногда ему не хотелось вовремя подключаться к беседе, как будто бы он внимательно слушает оратора с самого начала. Иногда приходилось дать понять студенту, постдоку, коллеге или официальному оппоненту, что ты утомлен его речами.

Он безвольно глазел на Эрруна добрую минуту, прежде чем оставить вежливость и прервать старого сенатора:

— Э-э, я понял. Но, Представитель, мне казалось очевидным, что вы явились предложить мне сделку. Почему бы вам просто не озвучить ваши условия?

Эрруна покоробила его реплика, но он не без усилий совладал с раздражением.

— Она жива, Прин. Чей все еще там, и она жива. Она не пострадала. Она оказалась крепче, чем можно было подумать, так что ты все еще можешь ее спасти. Но ихтерпение на исходе. Это касается вас обоих, ее и тебя.

— Ага, — кивнул Прин. — Продолжайте.

— Ты хочешь увидеть это?

— Что?

— Увидеть, что с ней случилось с тех пор, как ты ее там оставил.

Прину показалось, что его ударили по голове чем-то тяжелым, но он постарался не выдать своих чувств.

— Я не уверен, что мне это по силам.

— Это... не так отвратительно, как ты думаешь. Первая, более длинная, часть... это вообще не Ад в строгом смысле слова.

— Не Ад? А что же тогда?

— Место, куда они ее отправили подлечиться, — ответил Эррун.

— Подлечиться? — Прина это не очень удивило. — Потому что она потеряла рассудок, и это не давало ей возможности воспринять муки и пытки во всей их полноте?

— Я полагаю, что да. Но после возвращения они не стали ее наказывать. Даже наоборот. Позволь, я покажу тебе.