Чёрт не дремлет
Шрифт:
Едва товарищ Иванич узнал, о каком конкретном случае идёт речь, как убеждённо воскликнул!
— Невозможно! Ведь это активнейший член комитета, агитатор в добровольческих бригадах, редактор стенгазеты и режиссёр драмкружка! Но я проверю.
Вскоре он явился в бухгалтерию, пригласил молодого человека побеседовать с глазу на глаз и в безлюдном коридоре взволнованно заговорил вполголоса:
— Что с тобой творится, дружище? Ты опускаешься! Опомнись или будет поздно, ей-богу!..
Юноша взглянул на него непонимающими голубыми глазами.
— Что случилось? — спросил он.
— Что случилось! — вспылил
— Как? — тихо спросил молодой человек.
— Как! Взгляни в зеркало! Ты выглядишь, как ходячее несчастье, а не как энтузиаст! Что скажут остальные!
— Я никому не жалуюсь, — тихо ответил юноша, — делаю своё дело и живу, как умею.
— Но как! — вскричал товарищ Иванич. — Как!
— Грустно мне, — честно признался молодой человек.
Товарищ Иванич ужаснулся.
— Грустно?! Но отчего? План мы выполняем на сто три процента. Заняли первое место в районе, по подписке на газеты и журналы. Областная конференция Союза молодёжи ставила нас в пример! Растём, добиваемся новых успехов, а ты грустишь! Где же объективная причина для грусти? Какое ты имеешь право на грусть? Только антиобщественный элемент, отколовшийся от коллектива, погрязший в буржуазном субъективизме и индивидуализме, может грустить в то время, когда остальные празднуют победу! Это дезертирство! Ты это сознаёшь?!
Юноша ничего не ответил, молча вернулся в бухгалтерию и начал подсчитывать на арифмометре длинный столбец чисел. Временами он задумывался, и моторчик арифмометра тихонько урчал, пока юноша не приходил в себя и не начинал стучать по клавиатуре когда-то ловкими, а теперь негнущимися, деревянными пальцами.
Это событие захватило всё учреждение, как весеннее половодье. Тихий юноша оказался объектом всеобщего внимания и пристального наблюдения. Он был живым доказательством того, что за конкретными примерами далеко ходить не приходится.
— Скажем прямо, — шептали вкрадчивые голоса, — с ним творится что-то неладное. Просто жалко смотреть. Он понемногу становится эгоистом, нелюдимом, чудаком.
— Случайно ли это, — гремели баритоны на собраниях, — я спрашиваю, товарищи, случайно ли это, что во времена великих хозяйственных побед и радостных перспектив появляется кто-то и — грустит?
— Нет, это не случайно, — подводили итог авторы кратких речей, в принципе присоединяясь к мнению предыдущего оратора, и конкретно доказывали: — Мы снижаем себестоимость! В сборе бумаги мы опередили Нитранский округ, а он — грустный. Затопек опять всех обогнал, а он грустит! Он ставит мелкие личные настроения выше могучих радостных надежд коллектива.
— Не хочу забегать вперёд и делать преждевременные выводы, но вопрос стоит ясно и конкретно: кто может грустить, когда всё идёт к лучшему, когда у всех честных граждан есть причины только для улыбок?
Но вернёмся к основному вопросу!
И все снова возвращались к основному вопросу, но вокруг юноши из бухгалтерии словно образовалось пространство, в котором воздух казался разреженным. Здесь тяжело дышалось, люди быстро смолкали, чувствовали себя не в своей тарелке и при первой же возможности возвращались в нормальную для них атмосферу, где снова вздыхали полной грудью.
Проверка между тем приносила свои плоды. Выяснилось, что работа бригад хотя
Но, прежде чем этот вопрос окончательно назрел и повлёк за собой реальные последствия, случилось нечто неожиданное. В один прекрасный день молодой человек явился на работу, поразительно изменившись. Он выскочил из трамвая за три метра до остановки, взбежал по лестнице, прыгая через четыре ступеньки, влетел в переполненный лифт, громко напевая энергичный марш, вошёл в бухгалтерию сияющий и улыбающийся, от самых дверей широким движением бросил шляпу на вешалку, окликнул входившего заведующего: «Честь праце, товарищ заведующий, чудесная сегодня погода, а?», — вытащил из ящика толстую кипу старых корреспонденций с нескрываемым умыслом ликвидировать их, помог коллеге за соседним столом перенести тяжёлую пишущую машинку, потом настежь распахнул окна и поразил всех букетиком красной гвоздики, которую в какой-то вазочке поставил на стол. На десяти минутке он с принципиальных позиций обсуждал тему «Администрирование и движение за мир», целый день весело шутил и даже рассказал два анекдота о бездушии. Он дышал полной грудью и был жизнерадостен.
Новость облетела всё учреждение. Что вызвало такую поразительную перемену? Может быть, он взял себя в руки и благодаря самокритике занял правильную позицию по отношению к коллективу? Или это тонкий обходный манёвр? Вкрадчивые голоса и ораторы в прениях выдвигали скромные мнения и нескромные предположения, но этим дело не кончилось: некто поставил вопрос, хорошо или плохо работал упомянутый товарищ агитатором в добровольческих бригадах; другой хотел знать, хороша или плоха в конце концов стенгазета; третий поднимал вопрос, — как вообще зарекомендовал себя товарищ из бухгалтерии; словом, возникло огромное желание докопаться до сути дела, и разобраться в этом явлении по существу.
Молодой человек между тем жил, как умел, был со всеми приветлив, очень хорошо работал, писал эпиграммы в стенгазету, вовсю работал в бригаде, и на его письменном столе благоухали маргаритки, кашка, анемоны, а один раз даже махровая тёмно-красная роза.
Работал в том же самом учреждении служащий без особой квалификации и определённой должности, по имени дядя Коленичка. Этот дядя Коленичка ходил за молоком и рогаликами, разносил их по канцеляриям, и ему нравилось, что люди здесь трудятся, копошатся, зарабатывают свой хлеб.