Чёрт не дремлет
Шрифт:
— Об этом стоит подумать. Обсудим. При случае. Напомните мне об этом. Да. Да. Да.
Или чаще всего:
— Это решит самостоятельно надлежащий работник в соответствии с положением на своём участке.
Слова «по существу, собственно, как-нибудь, кстати, при случае» стали по существу основными компонентами речи Барнабаша Коса.
Никто не знает как, но оркестр продолжал свою жизнь и творчество; своим чередом шли репетиции, смотры и концерты, люди ходили или не ходили на них, хлопали или молча не одобряли, и всё шло старой, проторённой дорогой. Среди начальников и подчинённых Коса одни считали его «практически абсолютно неспособным», пожимали плечами и весьма многозначительно усмехались: «Дожили!.. могу поспорить, он там и месяца не продержится, свернёт себе шею». Иные
Барнабаш Кос иной раз просыпался во втором часу ночи мокрый, как мышь, ибо ему спилось, что он должен был что-то немедленно решить; он с грустью смотрел издали на любимый треугольник, на котором играл теперь другой человек, играл варварски, по совместительству, лишь изредка беспокоя для этого свою левую руку; с сердцем, полным неясных предчувствий, он ожидал, что принесёт ему будущее. Всё, как говорится, развивалось, в верхах говорили: «Он делает не больше глупостей, чем кто-либо другой»; внизу рассуждали: «Лучше дрозд, чем ястреб» [23] , и Барнабаш понемногу привыкал. Ведь человек привыкает даже к виселице. Вместо пауз, он привык теперь к многочисленным кадансам и богатому контрапункту, привык и к тому, что он уже не играет больше на треугольнике и не живёт той богатой духовной жизнью, как раньше, привык, наконец, и к своим смутным предчувствиям.
23
«Кос» — по-словацки дрозд.
Где-нибудь здесь автору следовало подумать о том, чтобы закончить рассказ. Можно было бы нарисовать ещё медленный, но неудержимый упадок оркестра, постепенный рост справедливого возмущения неумелым руководством Барнабаша Коса и, наконец, вмешательство руководящих органов и решительное, хотя и немного запоздавшее, улучшение дел. Можно было бы подчеркнуть, что, — как это несомненно понимает каждый, — речь идёт не только об оркестре, что работа с кадрами требует заботливого и детального знания людей, что в искусстве — это ещё более, тонкое и сложное дело, что наряду с сотнями успехов Мелихов и Янковичей, судьба Барнабаша Коса тоже имела весьма своеобразные моменты и т. д.
Но бывают ситуации, когда герои перестают слушаться автора, проявляют вдруг личную инициативу и начинают жить своей собственной жизнью. Тут уже автору ничего не остаётся, как поспешать за ними, бдительно следить за их состоянием и сообщать читателям всё, что он узнал о герое.
Так — несколько неожиданно — случилось и с Барнабашем Косом.
Однажды утром директор Кос проснулся со странными сомнениями и спросил себя:
«Что я — какой-нибудь жалкий исполнитель на треугольнике в захудалом оркестрике? Разве я ничто по сравнению с выдающимися скрипачами, пианистами и органистами? Или я, напротив, видная фигура нашего музыкального мира, человек, который отлично проявил себя?»
Всё говорило в пользу этого второго предположения.
Когда человека начинают обхаживать, угодливо ему кланяться, обольстительно ему улыбаться; когда его приглашают на приёмы и всеми уважаемые люди беседуют с ним мило и непринуждённо о Сметане; когда ему хладнокровно подают на подпись докладные, испещрённые огромными цифрами и журналисты требуют от него интервью и фотографии, — легко может случиться, человек поверит именно второму предположению.
Правда, некоторые люди относились к Бариабашу Косу отрицательно, — например, первый дирижёр; зато второй, тот самый — несколько менее талантливый, но в сущности более ловкий, незаметно говорил новому директору приятное, замечал при случае: «Нигде не написано, что, если человек не кончал консерватории, он должен быть плохим
Итак, ничто не препятствовало Барнабашу Косу возомнить, что он представляет собой некую величину в музыкальном мире, правда, весьма своеобразную, но, собственно, и слава богу, что своеобразную. И Барнабаш Кос перешёл в наступление.
Он принялся единолично решать узко специальные вопросы; когда же перед ним испуганно отступали, был доволен неодолимостью своей правоты. Он начал распоряжаться репертуаром, критиковать свысока первого дирижёра, насаждать новую, хотя и совершенно туманную концепцию исполнения произведений Бетховена. О выдающихся композиторах и виртуозах он привык высказываться со снисходительностью шаловливого гения. Когда же упоминал о депутатах, — а это случалось довольно часто, — он говаривал: «Ондре понравилось…» «Иожка хотел бы…» Наконец он завёл роман с машинисткой.
Всё это, может быть, и обошлось бы. Но он снова начал играть на треугольнике! Перестав упражняться, он играл поразительно плохо, но провозглашал это новым стилем, новой школой исполнения. Кроме того, он начал составлять репертуар с точки зрения партии для треугольника: выбирал только такие отрывки, где мог выступить сам, остальные отвергал. И даже более того: он стал придумывать соло на треугольнике, однажды попытался заменить партию рояля, а в другой раз по неожиданному вдохновению вмешался в соло для скрипки, самостоятельно доведя до совершенства явно незаконченное произведение Иоганна-Себастьяна Баха. Наконец он приказал объявить конкурс на большой концерт для треугольника с оркестром.
С музыкой всё может случиться, особенно если смотреть на неё с точки зрения треугольника.
Действия Барнабаша Коса вызывали последовательно отпор и насмешку. Вначале ещё говорили:
— Это своеобразная личность, у него свой путь, увидим, что получится.
Потом уже только отмахивались:
— Совсем спятил.
Всё это, естественно, стало известно и в соответствующих учреждениях. Там сперва понимающе кивнули:
— Ну, ясно: ошибки на первых порах… Да и у кого нет врагов? Вы, артисты, и на святого наговорите.
Удивлялись:
— До сих пор работал хорошо и вдруг сразу плохо? Вам бы и Тосканини не угодил…
В конце концов усомнилась:
— Кос? Тот самый Барнабаш Кос, что так проявил себя? Чтобы он подвёл?
Так или не так было всё это сказано — мнения расходятся, но совершенно, абсолютно ясно, что никто не пришёл, не взял Барнабаша Коса за галстук и не сказал ему: «Слушай-ка, сдаётся мне, что ты делаешь глупости. Опомнись, Барнабаш, и попробуй действовать иначе, например вот так…»
Между тем события продолжали развиваться бурно. На афишах, рядом с именами дирижёра и солистов, стояло: «На треугольнике играет маэстро Барнабаш Кос». Прекрасная новаторская кантата отечественного композитора не была исполнена, ибо в ней не оказалось партии треугольника. Зато находчивые третьеразрядные сочинители учли это обстоятельство и заняли видное место в самых значительных концертах. Треугольник господствовал, он сиял в эмблеме симфонического оркестра как святая троица.
И вот, наконец, дело дошло до того памятного исторического совещания, по сравнению с которым римский Сенат или французский Конвент были несомненно пустыми посиделками, до совещания, которое должно было пролить свет на всё это дело, восстановить истину, не допустить дальнейших грубых ошибок и сделать выводы из допущенных ранее, — словом, до совещания, на котором должны были, наконец, освободить Барнабаша Коса от работы.