Черный ящик
Шрифт:
На переднее сиденье сесть Акимову как-то не получилось. И он снова оказался в предельной близости от Татьяны Александровны, которую теперь ненавидел. Устроившись удобней, она вновь пустилась в беседы, совершенно не смущаясь тем, что Акимов закрыл глаза и делает вид, что дремлет. Тема была теперь узконаправленной – способы обследования и лечения желудочно-кишечного тракта. С каждым словом Татьяны Александровну Акимову становилось все хуже, и он уже сдерживал себя от того, чтобы не заорать: «Да замолчишь ты когда-нибудь или нет, болтливая
Но он сидел, зажмурив глаза, и из последних сил терпел. Отвлекая себя мысленным счетом остановок и поворотов автомобиля. Чего больше.
Акимов не предполагал, что эта поездка обернется такой пыткой. Но оказалось, что ему может быть ещё хуже. Когда ему надоело ехать с закрытыми глазами, он их открыл. И увидел, что проезжают они по Лесному, мимо его родных мест. Дома он увидеть не мог, но магазин, где было куплено пиво, перед Акимовым промелькнул. Снова обожгло стыдом, и ему захотелось плакать от невозможности перенестись в прошлое…
И в конце пути, когда они вылезали из такси, Акимов мечтал только об одном – прекратить свое существование. Чтобы никогда больше не видеть и не слышать Татьяну Александровну, не чувствовать, как у него в перчатках вспотели костлявые старушечьи руки и от долгого сиденья затек её плоский зад. И не мучиться от воспоминаний и досады, от сделанных ошибок. Чтобы больше не было того, кто все это чувствует.
Дальше опускаться было некуда. Акимов находился в самой нижней точке своей эмоциональной шкалы. Любое ее движение могло быть только наверх.
Пока они с Татьяной Александровной искали гастроэнтерологическое отделение, теплое солнце и свежий воздух чуть-чуть ослабили тиски депрессии. Но настоящее воскрешение произошло в гулком больничном холле.
Акимов хотел расстаться с Татьяной Александровной еще на улице, не заходя в здание, но она упросила Акимова немного подождать:
– А вдруг меня не возьмут? Дорогая моя, потерпите еще немного. Я так переживаю. Мне страшно.
И Акимов остался. С сумкой Татьяны Александровны он сел на скамейку, а она встала в очередь к справочному окошку, чтобы выяснить, что ей делать дальше.
Народу кругом было много. В пижамах и халатах проходили больные, из двери в дверь сновали отмеченные белыми колпаками сестры. Рядом с Акимовым рыжая тетка в полосатом халате громко разговаривала по мобильнику и просила привезти ей чернослива, лысый дядя в армейской пижаме и шлепанцах на босу ногу, пытался что-то получить из торгового автомата. Чуть не задев Акимова шваброй, проплыла уборщица. Потом на коляске провезли и втолкнули в лифт изломанно-скрюченного паралитика.
«Вот кому хуже, чем мне. Но мне от этого не легче».
Акимов изнывал. Перед Татьяной Александровной было еще два человека. И вот тут произошло нечто.
В эти томительные минуты случилось нечто. Нечто невероятное.
И случилось в тот момент, когда Акимов в который раз бросив свой взгляд на Татьяну
Из лифта вышел Витя…
Акимов мгновенно узнал его, хотя Витя был в белом халате и без очков. Основное в его облике оставалось с ним – темные волосы, легкая смуглость или щетина, отстраненная вежливая улыбка. И что-то еще, совсем неуловимое, но дающее Акимову абсолютную уверенность в идентификации. Отсутствие очков делало Витю еще больше похожим на культуриста-Гену. Сомнений не было – это он! Это он!
У Акимова перехватило дыханье, потом бухнуло и неизвестно куда понеслось сердце. Но он уже на эти мелочи никакого внимания не обращал. Он следил за Витей.
Из лифта Витя вышел в сопровождении молоденькой сестры, и какое-то время продолжал с ней разговаривать. Сестра слушала Витю и кивала. Очевидно, он давал какие-то указания. Вежливо и без нажима. С улыбкой.
Из-под расстегнутого халата у Вити вылезал светлый ворот рубашки и полосатый узел галстука. Акимову даже показалось, что это был тот самый галстук.
«Какая чушь, это неважно»
В руке Витя держал плоский черный дипломат. Нижняя Витина часть была также аккуратна и официальна – темные брюки и отражающие коридорный мертвый свет полуботинки.
Вживую Витя оказался старше – тянул лет на сорок пять.
Закончив разговор с сестрой, Витя бросил взгляд в холл (Акимов инстинктивно пригнул лицо) и исчез в коридоре, уходящем в больничные недра.
Все происходило не более двух минут. Но их вполне хватило, чтобы наполнить смыслом и энергией изуродованную жизнь Акимова. Который, дрожа от возбуждения, шептал в унисон частому пульсу: «Вот оно, вот оно, вот оно…».
Витя ушел, а сестра осталась в холле. Она достала из халатика связку ключей и, перебирая ее, прошла мимо Акимова. Подойдя к какой-то безымянной двери, она отомкнула ее, но войти не успела. Бросившийся вслед Акимов ее остановил:
– Девушка, простите, вот тот врач, с которым вы только что говорили … Как его зовут? Виктор … я забыла отчество … Виктор …
– Владимир Викторович. А что вы хотели?
– Я здесь лежала в феврале. Мне бы хотелось узнать насчет лекарств. Понимаете, таблетки, которые он мне прописал…
– Вы, наверное, перепутали. Владимир Викторович – анестезиолог. Не думаю, что он вам что-то прописывал. Вы лежали на нашем отделении?
– Странно, а так похож на моего врача. Его же фамилия Акимов?
– Нет, бабушка, его фамилия Глинский.
– Ой, значит, я действительно все перепутала. Все перепутала. Спасибо вам … доченька.
– Не за что, – сестра белозубо улыбнулась и закрыла перед носом Акимова дверь.
Сердце его стучало. Нагнетая желание, как можно скорее все обдумать и начать действовать. Обстоятельно все обдумать и начать действовать.