Черный Янгар

Демина Карина

Молчи, Аану. Она здесь не для того, чтобы помочь тебе. Ей просто любопытно.

– О чем?

К яблочной кожуре прилипли былинки, и я снимаю их пальцами, пытаясь вернуть прежний восковой блеск.

– Например, – острые ноготки царапают поверхность крупного сапфира, – о том, что тебя ожидает.

– Придет время – узнаю.

Смерть. Я видела ее в руках Гирко. Она сидела на острие копья, цепляясь за клинок призрачными лапами. И голос ее был голосом толпы.

– Или о толстяке. Его Кейсо звали? Забавный был…

Закусываю

губу, чтобы не закричать.

– По-моему, отец поступил неразумно, убив его. – Губы Пиркко тронула слабая улыбка. – Каам пригодился бы, когда появится твой муж. Кстати, он знает, чем ты стала?

Знает.

И не считает меня чудовищем.

Он оставил нас в Горелой башне, счел укрытие надежным. А брухва открыл дорогу…

– Знает. – В голосе Пиркко мне почудилось разочарование. – Скажи, это он тебя наградил?

Она почти коснулась собственной щеки, но в последний миг опомнилась и руку отдернула. Трижды сплюнув через левое плечо – вдруг тень моего уродства за нею увяжется, – Пиркко велела:

– Отвечай.

– Нет.

Зачем я лгу? Не знаю сама.

– На редкость уродливо. – Сестрица качает головой. – Ему, должно быть, противно смотреть на тебя.

Нельзя ее слушать. Нельзя смотреть в ее голодные глаза. Куда угодно: на алмазы в волосах, на золотые звенья ожерелья, на искрящийся мех снежных лис, на тонкие пальцы, ласкающие камни…

Только не в глаза. В них уже осталось немного человеческого.

– Я бы умерла, – мягко произнесла Пиркко, – если бы со мной произошло что-то подобное.

Молчи, Аану.

– Твой муж жалеет, что ты жива?

– Нет.

– Жалеет. Просто не говорит. Я видела его. Он красивый. По-своему.

Мне неприятно думать, что Янгар встречался с ней. Если он видел Пиркко, то… ко мне не вернется.

– Мне немного жаль, что его придется убить. Янгар замечательный любовник.

Пиркко подается вперед, жадно вглядываясь в мое лицо.

А я отворачиваюсь и вдыхаю сладкий яблочный аромат.

Ложусь на солому. Сворачиваюсь комком, сжимая яблоко в руках. Мне хочется есть, но тогда у меня не останется солнца, которое защитит от жестоких слов Пиркко. Закрывать глаза нельзя, но я закрываю и морщусь от боли. Это не сон – полудрема. В ней медная кожа Янгара касается белой – моей сестры. Ее голова запрокинута, губы приоткрыты, и на шее узором вьется нить жилы. Сердце Пиркко грохочет.

И я изнываю от желания вырвать его.

И то, второе, предавшее, – тоже.

В полусне я удивляюсь собственному стремлению остаться человеком.

Ради кого?

Тем, кто приходит на задний двор, нужно чудовище. Их много, а я одна. И быть может, именно они правы в своем желании?

Солнечного яблока слишком мало, чтобы удержаться на краю. Голод будит меня, я переворачиваюсь на бок, касаюсь куска печени, почерневшего, в запекшейся крови, от которой исходит дурманящий аромат. Мне противно прикасаться к этому куску, но…

Беру в руку. Обнюхиваю.

Зажмуриваюсь, чтобы не видеть. И подношу к губам, почти решаюсь попробовать.

– Не делай этого, – говорят мне.

Его я сразу не узнала. Темно уже, и Олли сроднился с темнотой. Прежде он ходил, гордо расправив плечи, не замечая никого и ничего вокруг, а ныне превратился в сгорбленную тень, одну из многих в отцовском дворе.

– Не делай этого, Аану, – повторил Олли. – Не позволяй им сломать себя.

Он оглянулся в темноту и, сунув руки под петлю ошейника, болезненно скривился.

– Здравствуй. – Я разжала пальцы, позволяя куску выпасть. И, подняв пук соломы, принялась тереть ладонь, счищая запекшуюся коровью кровь.

Что еще сказать?

Что я рада его видеть? Или что мне жаль видеть его таким?

Не рада и не жаль.

Молчали оба. Долго? Как показалось, да. Но Олли тряхнул головой и решительно шагнул к клетке. Он подошел вплотную и, коснувшись прутьев, пробормотал:

– Все стало иначе, да?

Да. Я – нежить. Он – раб. И оба – позор рода Ину.

– Ты не боишься?

– Чего? – Он сжал прут и дернул, пробуя на прочность. – Ты пока никого не убила. А если вдруг… невелика беда.

– Не выломаешь.

– Пожалуй, – согласился Олли, запуская руку в темные волосы, обрезанные короткими прядями. – Ключ у отца, да?

– Да.

Он похудел. И взгляд стал… диковатым, что ли?

– Я попробую без ключа. Завтра.

Олли вытащил из-за пазухи пару сухих лепешек и кусок козьего сыра.

– Возьми.

Его рука пролезла между прутьями клетки, и я, приняв неожиданный подарок, коснулась пальцев.

– Не убегай. – Олли сжал мою ладонь, осторожно, точно опасаясь причинить вред. – Посидишь со мной?

Он опустился на колени возле клетки. И я ответила:

– Посижу.

Мы оба рассмеялись, поняв нелепость его просьбы и моего же ответа. Странно как, раньше я была никем, а Олли…

– Отсюда все иначе выглядит. – Он разглядывал мою руку, и большой палец его нежно гладил мою ладонь. – Знаешь, я думал, отец меня сразу убьет.

– Как ты…

– Оказался здесь? – Олли прижался лбом к прутьям клетки. – Жил здесь, когда дом принадлежал Янгару. По-моему, твой муж не знал, что со мной делать.

– И ты?

– Просто жил. Злился вот за это, – он указал на ошейник, – искал способ отомстить. Дурак, да?

Не знаю. Мне ли его судить?

Я помнила Олли совсем иным. И в человеке, который пытался дыханием отогреть замерзшие мои пальцы, мало что осталось от прежнего моего брата.

– А потом дом и прочее… имущество отошли отцу.

Его губы болезненно дрогнули.

Имущество.

– Тогда-то я и понял, что значит быть рабом. Рабы не играют с хозяевами в нарды. Не спят до полудня. Не напиваются вином из жалости к себе. Не дерзят. Слишком дерзких рабов порют. А если порка не помогает, то сажают в колодки.