Черный Янгар

Демина Карина

– Когда-то думала, что да, люблю. Или любила? – Она пожимает плечом. Рыжая шкура вдруг сползает, ложится мягким ковром. И толстая коса рассыпается, укрывая спину. Его Аану снова медлит, прежде чем надеть платье. Или хотя бы сорочку.

– И мне очень хотелось, чтобы он любил меня. Я старалась быть послушной.

Только Ерхо Ину любить не способен. И говорить о нем нет никакого желания.

– Мне нравится смотреть на тебя…

В сумерках кожа отливает мягким золотом. И Аану, вспыхивая, вдруг вспоминает о своей наготе, спешит ее

спрятать. Вот только пламя тоже умеет играть: ткань сорочки слишком тонка. Золото исчезает, и тени выписывают абрис ее тела на белом полотне.

– Ты красива, Аану.

– Ты хотел знать, люблю ли я отца. Нет. Не люблю. И я знаю, что ты собираешься его убить.

Она набрасывает на плечи шаль.

Обычная женщина.

Почти.

– Я не боюсь за него. – Аану опускается на край постели. Ледяные пальчики ее отбрасывают прядь, прилипшую к щеке. – Но не хочу, чтобы он снова причинил тебе боль.

А в ее глазах Янгар читает то, о чем Аану Каапо промолчала: он слаб.

Нет больше Черного Янгара.

Неправда.

– Поможешь мне встать, маленькая медведица? Не сейчас, завтра. Сейчас просто посиди рядом. Ладно?

Она кивает.

– Рассказать тебе историю?

– О стране Кхемет? – спрашивает Аану.

Ей нравятся истории, которые почти что сказки. И Янгар сам начинает сомневаться, и вправду ли существует эта страна. Быть может, и она – призрак, сотворенный песком и жарким южным солнцем.

– О ней или о пустыне, о призрачном городе, который изредка показывается странникам. И даже ашшары, истинные дети пустыни Дайхан, не способны пройти мимо. Он появляется, когда солнце стоит высоко и воздух дрожит от жара. Песок раскаляется и обжигает ноги. А мысли в голове становятся вязкими. Тогда и вспыхивают золотом сто одиннадцать куполов, отмеченных полумесяцем, знаком богини Иши. И вырастают из песков белые стены…

Говорить легко. Янгхаар вновь видит эти стены, сложенные из крупных блоков, выглаженные ветрами до зеркального блеска. И ворота, распахнутые гостеприимно.

Входи, странник, но не забывай, что не каждого отпустит призрачный город.

– Ты и вправду видел его? – Аану кладет на постель руки и упирается в них подбородком. Она так близко, но дотянуться у Янгара не хватит сил.

– Видел.

Марево над золотом башен. И в нем не то звуком, не то эхом безумного солнца – тягучая мелодия флейты.

– И вошел?

– Нет.

Подобрался настолько близко, что услышал запах жареного мяса и вдохнул непривычно прохладный, напоенный водой воздух.

– Если бы я вошел, то вряд ли вышел бы.

Что удержало на краю? Манил ведь призрачный город голосами фонтанов, обещанием иной, легкой жизни, сокровищами, о которых легенды ходили. Наверное, эта легкость и отпугнула.

– Тогда я рада, что ты устоял. – Аану зевает.

И Янгар дотягивается-таки до ее губ. Шершавые и в то же время мягкие. Вот только собственные пальцы не способны ощутить этого прикосновения.

Ерхо Ину

ломал их с большим удовольствием.

– Расскажи еще…

Историй много.

О городе, что вытянулся вдоль берегов Великой реки. И домах, которые встают над водой. Весной вода подымается до самого порога, затапливая белые лапы опор, а летом отступает, оставляя на них гроздья тины. На жаре та начинает гнить, и в Белых кварталах на две недели воцаряется невыносимая вонь.

О жителях, что расписывают лицо охрой и поклоняются звероголовым богам. И о богах, чьи статуи из желтого песчаника стерегут великий город. Сама пустыня, подбираясь к стопам стражей, отступает с поклоном.

О жрецах, закрывающих лица белой тканью, и танцовщицах, которые курят опиум, ибо он освобождает разум и душу, делая танец чистым.

О тысяче и одной жене богоравного Айро-паши, о белом его дворце, куда каждый год свозят юных красавиц со всех уголков мира. И новые жены исчезают за коваными дверями, чтобы больше никогда не показать миру свое лицо.

О самом паше, который не стар и не молод, но в самой силе. И рука его крепка, под ней ходят лютые сотни, прозванные в народе шакальими.

О том, как звенит пустыня под копытами их лошадей. Тонконоги и длинногривы, несутся они наперегонки с ветром. И летят перед лошадьми кайру-гончие, гладкошкурые, свирепые. Единожды взявши след, уже не собьются с него.

Аану слушает, жадно ловит каждое слово, и Янгару хочется говорить. Он и говорит – до хрипоты, до сорванного голоса, переходя на шепот. Но наступает утро, и Аану, завернувшись в медвежью шкуру, засыпает. Ее сон легок, и страшно его потревожить.

Янгар любуется ею. Бледное лицо и рыжие, солнечные пряди. Шрам, который он хотел бы стереть. Перекрещенные руки. И белая шея с узором тонких, словно нарисованных вен.

Шелковый шнурок и шестигранная монета, что прикипела к коже.

Шкура… Шкуру тянет схватить и швырнуть в огонь, пусть бы себе забрал, освобождая Аану. Но нет на это сил. Да и не спасет огонь, лишь боги обидятся.

И Янгар сочинял новую историю, для себя и для той, ради которой стоило жить. И в эти недолгие минуты он чувствовал себя счастливым… почти.

Жаль, что нельзя было продлить их.

Время шло.

И однажды наступил день, когда Янгхаар Каапо сумел встать с постели.

А потом и другой – когда он дотянулся до черной петли змеиного тела. И Великий Полоз, отзываясь на родную кровь, отдал Печать.

Горячим углем упала она на ладонь. Опалила. И искалеченные пальцы сжались, удерживая шелковый камень. Печать же раскалилась докрасна. Как долго Янгар ее держал? Долго.

Он стоял, не смея шелохнуться, справляясь с чужой силой. Горячая. Хмельная. Сильная, ярая – не удержать, она огнем выжигала раны и сама же вытягивала боль. Расплавленное золото бежало по жилам. И звенело далекое, скрытое в земле серебро. Вторили ему железные руды. И голова кружилась от призрачного всесилия.