Черный Янгар
Шрифт:
Не знаю.
Рассвет был алым, будто на небо плеснули крови. А в условленный день Янгар не вернулся. И на следующий тоже. Я продолжала ждать. Вот только рассветы по-прежнему были красны.
Глава 34
Подвалы
Вывернутые руки уже не ощущались, а вот спина горела, и каждый вдох давался с боем. Воздух был душным, спертым. Марево колыхалось над раскаленными углями, и пот выедал глаза.
– Жив еще? – Могучая рука Ину вцепилась в волосы, дернула, выворачивая шею. И Янгар стиснул
В его голосе больше не было гнева, лишь мрачное удовлетворение. Тридуба поднес к губам чашку и позволил напиться.
– И гордости поубавилось…
Сам бы он отказался принять воду из рук врага.
И зря. Главное – выжить. А там уже Янгар сочтется.
– Глазищами не сверкай! – Тридуба хлопнул по щеке, вроде бы легонько, но подзажившие губы лопнули, наполняя рот сладковатой кровью. – Сам виноват.
– Ты… – Говорить было сложнее, чем дышать. Ребра натянули кожу, еще немного – и треснут швы старых шрамов, сползет шкура, не дождавшись палача. – Ты… сжег мой дом.
– Было такое, – согласился Ерхо Ину.
– Дважды.
Воцарилось молчание. Слышно было, как гудит пламя в камине, широком, на всю стену. И похрустывают, рассыпаясь, угли. Железо поет, готовое боль причинить.
– И такое было. Признаю. – Тридуба отошел к столу, накрытому алой скатертью.
Стояли на нем чеканные кубки. И блюда с жареными куропатками, копчеными угрями, паштетом, ломтями темно-желтого сыра. Возвышался в центре кувшин с высоким горлом.
– Виниться не стану. – Хлопнула плеть по краю стола, и зазвенели кубки. – Но я рад, что ты не издох. Глядишь, и выйдет договориться… Где Печать?
Янгар промолчал.
– Опять запираешься? Ну это ненадолго. Спрашивать-то по-всякому можно. И я спрошу, не сомневайся.
Спросит.
Смерть не будет легкой, но Янгар не боится смерти. Вот только маленькая его медведица зря будет ждать. Решит, верно, что Янгар вновь ее бросил…
– Ну?
Плеть Ину обожгла кожу.
– Ты… предатель… – Янгар заговорил не от боли, но потому, что должен был сказать, пока еще может. – Мой отец… тебе верил. Помнишь Сеппу Уто?
Помнит. И не отворачивается, пряча тени в глазах, но прямо глядит, с улыбкой.
– Ты его убил?
– Я.
– За что? – Янгар смежил веки, позволяя себе глубокий выдох. Пальцы впились в скользкую веревку. Натянулись жгуты мышц, поднимая тяжелое тело. Вдох.
И медленный выдох. Ребра сжимаются, еще немного, и треснут, осколками раздирая легкие.
– Змееныш! – Тридуба налил вина, но пить не стал, плеснул на огонь. И зашипели алые угли. – Ты на него не похож! Глаза только, но мало ли черноглазых? А ты умер давно.
Ерхо Ину, разломив куропатку, медленно выбирал косточки, выкладывая на край чеканного блюда. Желтый жир полз по пальцам, и Тридуба пальцы облизывал, причмокивая. Черная его борода лоснилась, а щеки были красны.
– Но выходит, что не умер, приполз назад. Чего ж тебе тихо-то
– За что? – повторил Янгар вопрос.
– А какая разница-то? За то, что нагл был не в меру. Или за то, что думал, будто ему позволено больше, чем мне. Или за то, что силой вашей пользовался безоглядно. Земли мои забрал. Жилы золотые увел. Да и мало ли за что? Змееныш, было бы желание, а повод найдется.
Ерхо Ину снял с пояса кошель, который с тяжелым звоном упал на столешницу, отправил следом кинжал в узорчатых ножнах и палаш, в могучих руках Тридуба казавшийся игрушечным. Неторопливо он расстегнул пояс, широкий, из толстой турьей кожи, которую срезают с хребта еще живого зверя, и пробежался пальцами по серебряным бляхам.
Взвесил в ладони.
– Говори, – приказал.
– Не могу. – Янгар попытался приподняться для нового вдоха. – Не помню. Мал был.
– Врешь.
Пояс отправился на стол. И верно. Слишком он тяжелый, таким и зашибить можно с неосторожного удара. А Ерхо Ину не желает быстрой смерти. Ему в радость упрямство Янгара.
Тридуба снял халат, оставшись в одной рубахе. Она обтягивала могучее тело его, пропитываясь потом, и подмышками расцветали круги. Спереди на рубахе виднелась россыпь алых пятен, не то от клюквы, не то от вина. И Янгар с тоской подумал, что очень скоро эти пятна затеряются среди других.
– Глупец. – Жирная ладонь Ерхо Ину пригладила всклоченные волосы. – Я ж все равно узнаю. Шкуру спущу, а узнаю.
– Спускай.
До него уже спускали…
– Больно будет. – Тридуба взялся за любимую плеть.
– Потерплю.
Терпел.
Боль была рваной. Она отступала, позволяя почти выскользнуть из кровавого тумана, глотнуть воды, которую подносили к губам, осознать себя. То вдруг накатывала душной волной, из-под которой Янгар безуспешно пытался выбраться. Порой он вовсе проваливался в забытье, и тогда Великий Полоз нежно сжимал его в своих объятиях. Живая колыбель змеиного тела дарила прохладу и ощущение надежности. Янгар трогал крупные ромбовидные чешуйки, радуясь тому, что все на месте: ни одной не достанется Ерхо Ину. Иногда Полоз отпускал его в тот, почти полустертый сон, где Янгар был счастлив. И он вытягивался на росистой траве, запрокидывал голову, любуясь небом. А кто-то близкий и родной расчесывал волосы.
– В них столько дыма, – жаловалась женщина с руками, покрытыми золотой чешуей.
– Выветрится. – Янгар ловил эти руки, а они не давались.
И лишь пальцы касались его губ, стирая корку сукровицы.
– Не спеши, еще срок не вышел, – просила она.
Его маленькая медведица? Почему она не желает показаться?
– Видишь? – возражал Янгар, снимая с груди зеленый камень на веревочке. Он подносил его к глазу, а второй прищуривал и голову задирал, до боли в шее. Дыра в камне ловила солнце, и сам он наполнялся ярким, горячим светом. – Теперь лето со мной.