Черный треугольник
Шрифт:
– Вы склонны к поспешным выводам, господин Косачевский, Патриарх, понятно, не возражал. Но в момент обнаружения кражи его не было. Он находился в Звенигороде. Я туда послал нарочного. Как только было получено указание его святейшества, я тотчас же телефонировал господину Дубовицкому.
– Почему вы так долго не навещали ризницу? - Мне показалось, что он смешался. Но может быть, мне это только показалось?
– Я считал, что в слишком частых посещениях не было особой необходимости.
–
– За свою ошибку я готов держать ответ перед богом и поместным собором.
Кажется, Димитрий был уверен, что бог и поместный собор с него строго не спросят. Впрочем, на их месте я бы тоже проявил снисходительность: посещения ризницы вряд ли помотали бы ограблению. И в то же время пренебрежение своими обязанностями совсем было непохоже на Димитрия.
– Вы кого-нибудь подозреваете?
– Мой духовный сан не дает мне права на подозрения.
– Список похищенного уже составлен?
– Видимо, да. Этим занимался ювелир ризницы Кербель.
– Вы ему полностью доверяете?
– Кербель работает в ювелирной мастерской ризницы свыше двадцати лет. Кроме того... - Не окончив фразы, он замолчал и поднял кверху глаза.
По водосточной трубе, упираясь ногами в рустовку стены, спускался человек. Поржавевшая, покрытая наледью жесть скрипела, сыпались куски ржавчины...
– Это еще что за явление?
– Кажется, Волжанин, - неуверенно ответил Дубовицкий.
– Какой Волжанин?
– Матрос... Он у нас агентом второго разряда числится.
В сажени с небольшим от земли Волжанин повис на руках и спрыгнул. Мягко ступая ногами в шерстяных носках - сапоги, видимо, оставил в ризнице, подошел к нам и, обнажив в улыбке золотые зубы, шутовски представился:
– Краса и гордость революционной Балтики Николай Севостьянович Волжанин.
Дубовицкий укоризненно покачал головой:
– Ну зачем же по трубе? Ведь есть лестница... Нехорошо.
– Эксперимент, товарищ Дубовицкий.
– Какой эксперимент?
– Проверочка. Проверял, могли ли те, что ризницу грабанули, этот риф взять.
– Ах, вон оно что?
– Передохну чуток - наверх полезу.
– Шею свернете, - сказал я. - Не советую судьбу искушать.
Он зыркнул на меня глазами, пригладил ладонью мокрую от пота челочку:
– Судьба - баба добрая!
– Как для кого...
– Для моряков, понятно. Меня лично она навек полюбила, не первый год с ней марьяжу. Так что до свиданьица наверху.
Проводив глазами матроса, Дубовицкий меланхолично заметил:
– Вот с каким кадром приходится работать, Леонид Борисович!
Я был согласен с его невысказанной, но подразумевающейся характеристикой. Похожих "братишек"
Волжанин с ловкостью кошки карабкался по трубе. Кажется, судьба к нему действительно благоволила...
Я повернулся к Димитрию:
– Вы будете нас сопровождать при осмотре, Александр Викентьевич?
– Если в этом имеется надобность... Правда, меня ждут в синодальном доме...
– Не смею задерживать, Александр Викентьевич.
Когда архимандрит ушел, Дубовицкий удивленно сказал:
– Вы, оказывается, знакомы с его высокопреподобием?
– Без малого двадцать лет. Он преподавал в семинарии, где я учился. В миру его звали Александром Викентьевичем. Александр Викентьевич Щукин.
– А матросик-то курносик вскарабкался! - подал голос Артюхин. - Ну чистая кошка!
Мы задрали головы. Волжанин, который казался снизу совсем маленьким, помахал нам рукой и скрылся в проеме углового окна.
"Вот сукин сын", - подумал я и сказал:
– Повезло вам, Виталий Олегович, с пополнением. Каких лихих ребят прислали, а?
– Разумеется, разумеется, - кисло согласился он.
III
Мы прошли мимо сложенных вдоль стены разобранных шкафов, упакованных в рогожу.
В полутемном зале с застоявшимся воздухом пахло пылью, лампадным маслом и чем-то горелым. На каменных стенах темнели разводы копоти. Под ногами хрустело стекло. Осколками был усеян весь пол. Неподалеку от прямоугольной глубокой ниши валялись обрывки веревок и куски брезента. Тут же несколько окурков, молоток, сплющенная позолоченная чаша, наполовину пустая бутылка с какой-то жидкостью.
– Видимо, здесь грабители упаковывали похищенное, - заметил Дубовицкий.
– Я всегда восхищался вашей проницательностью, Виталий Олегович.
Он покраснел, суетливо достал портсигар, но вовремя спохватился и сунул его обратно: в ризнице курить не полагалось...
– Вы богаты папиросами? - Папиросы, как и духи, были высшего разбора. Давно я не курил таких папирос...
Недалеко от окна лежала груда скомканных парчовых, бархатных и шелковых одеяний. Помощник ризничего, рябой монах в выцветшей камилавке, поспешно поднес лампу. Но в без нее хорошо были видны переливающиеся гиацинтом архиерейские мантии с бархатными скрижалями на груди; шитые золотом плащаницы; старинные, почти в человеческий рост, греческие ризы с вырезом для головы; ризы иерархов православной церкви - саккосы и полиставрии.