Черный пролетарий
Шрифт:
Продолжая обонять аромат живой силы, Щавель сунул чистый нож в ножны, обернулся к внимательно наблюдающему за ним отцу Мавродию. Священник рассматривал его, удерживая на периферии зрения своих поверженных противников.
— Что теперь делать будем? — в отличие от владений светлейшего князя, волей которого он мог награждать и карать, Щавель на Великой Руси хозяином положения себя не чувствовал.
— Сдаваться полиции мы сейчас не можем, — рассудительно ответил священник. — Дело нам поручено важное, а время дорого. Рекомендую не дожидаться городовых.
— У нас свидетель убежал, — сказал Щавель.
— Он в полицию не пойдёт.
— Нас из окон видели.
— Не видели. Здесь темно, а мы не шумели. Пошли отсюда, пока не дёрнулись.
Доверившись воле осмотрительного и ушлого грека, Щавель двинулся за ним в глубины проходных дворов, по пути задержавшись над недвижным телом манагера и окончательно обезопасив его. Нож пришлось вытирать о зловонный пиджак москвича, разменяв ядовитый ихор на парфюмерию. Сунув запоганенный клинок в ножны, Щавель устремился вдогон чёрной рясе, изредка отливающей мокрым шёлковым блеском, когда на неё падал отблеск из окон нижних этажей.
Огибая мусорные ящики, поленницы дров и мочевые лужи, священник шустро перебирал ботинками, шелестя рясой и почти не топая. Когда Щавель поравнялся с ним, отец Мавродий произнёс:
— До утра пересидим на конспиративной квартире. Сейчас патруль нагрянет, он всё равно будет делать обход, и трупы обнаружит. Не надо нам на улицах светиться.
Он разговаривал на ходу столь ровно, будто в кресле сидел. Дыхалка у отца Мавродия оказалась отменная.
Шли долго, не выбираясь из дворов, которые всё тянулись и тянулись в нескончаемом квартале. Наляпанные по единому проекту четырёхэтажные доходные дома, бревенчатые, обитые деревянной дранью и штукатуренные, давали приют всем, у кого за душой найдётся рупь с полтиной за месячный постой в однушке. Распугав на помойке крыс, похожих на крупных кроликов, отец Мавродий скользнул к неприметной дверце в стене, не облагороженной ни крыльцом, ни козырьком, выудил из кошеля пару ключей на верёвочке, резво провернул добротно смазанный замок.
— Тише.
Запустив Щавеля, грек немедленно затворился. Стало темно, хоть глаз выколи, но священник на ощупь отыскал перила, потянул за собой Щавеля. По лестнице чёрного хода они поднялись на третий этаж. Священник нашарил замочную скважину, вставил ключ, медленно и беззвучно выдвинул стальной язычок из гнезда на косяке.
Ночной свет превратил мрак в полумрак. Священник вместо слов легонько толкнул Щавеля в спину, заперся, задёрнул плотную штору, не дающую ушам наушников подслушать, о чём говорят в квартире, а глазам соглядатаев подшнифтить через замочную скважину. Прошёл в комнату. Не глядя, взял со стола коробок, чиркнул спичкой, запалил свечу, завесил окна.
— Вот мы и в безопасности, — священник указал на мягкое кресло возле стола, постепенно прорисовывающееся из темноты. — Пересидим до утра, пока полиция не перестанет рыскать в поисках пары господ в рясе и сюртуке.
Щавель уселся, закинул ногу за ногу. Грек зацепил подсвечник за кольцо рукояти, прошёл через комнату, жёлтый свет озарил чёрную громаду буфета. Прозвенели стёклышки двери. Священник вернулся с бутылкой и двумя рюмками.
— Изведаем от плода виноградного не стока ради веселия, скока снятия стресса для, — он набулькал по полной.
Щавель потянул носом и не ошибся.
Отец Мавродий протянул рюмку, опустился в кресло по другую сторону стола.
— За покойников, не чокаясь, — предложил он.
— Ну, за слёзы вдов и матерей! — Щавель опрокинул
— За матерей! — отец Мавродий последовал его примеру.
Посидели, приходуясь, оттаивая от рукопашной. Впрочем, хороший алкоголь быстро оказал целительное воздействие на обмороженные души. Священник зашевелился в кресле, тряхнул головой, сбрасывая ошмётки стресса, и благостно улыбнулся.
— Где вы научились так ножиком тыкать?
— Жизнь научила. А вы где научились ногами махать?
— Здесь. Дома, — отец Мавродий налил ещё метаксы. — Лакей обучил. Когда я приехал в Великий Муром, сразу купил негра, чтобы по хозяйству всё делал и сопровождал в присутственные места, я один не успеваю, да и статусные вещи здесь ценятся. Раб оказался посвящённым в тайный мужской африканский союз Тыква Ндо. Я до конца не разобрался в их дикарских верованиях, но понял, что молятся они выдолбленной тыкве, в которой прорезаны глаза и рот, а вовнутрь вставлена горящая свеча. Рождество Тыквы празднуют в ночь с тридцать первого октября на ноябрь, когда силы зла особенно сильны и сведущие люди рекомендуют держаться подальше от торфяных болот. Весля, так зовут раба, оказался знатоком приёмов рукопашного боя. На досуге он обучил меня технике ударов ногами, а я увлёкся и преуспел.
— Дело нужное и необходимое, — заметил Щавель. — Неспокойно у вас в столице. Улица в центре, а грабят как на выселках.
— Да это мигранты понаехали, — возмутился грек. — Совсем обнаглели, набежали как саранча. Работать не хотят и не умеют, они же москвичи! Что им остаётся? Только грабить и воровать. Муром стонет. Полиция не справляется. Мигранты спелись с быдлом на окраине и барагозят вместе. Пора создавать органы миграционного контроля!
— Зачем умножать писарей? — удивился Щавель. — Полиции в Муроме хватает. Надо вешать и стрелять, если будут сопротивляться, а прочих лишних людей отправлять на тяжёлые работы, — поделился опытом тихвинский боярин. — У нас в Ингерманландии для бешеных скидок нет, а, пуще того, для москвичей. Увидел москвича и согнал его с бела света. На том стояла и стоять будет земля русская.
— Так это вы, — сообразил священник-детектив, — в Москве шороху навели?
— Красна Москва углями, — только и ответил на это командир.
— Мало нам своих бакланов и гопников, так ещё налетели как грачи хулиганы-москвичи. Вы догнали беду, которую прогнали, а теперь разгребаем её мы вместе.
— У меня в жизни есть, о чём пожалеть, — сказал Щавель. — Об этом я не пожалею.
Грек сокрушённо вздохнул.
— Надо было взять экипаж.
«Зато познакомились, — подумал Щавель. — Ничто не раскрывает характер мужчины лучше, чем драка. Хорошо, что не взяли экипаж».
В ночь с субботы на воскресенье рабочая слобода на Болотной стороне Оки не спала. Лился рекою алкоголь, там и сям вспыхивали короткие драки, в дренажных канавах сами собой устраивались заплывы. Босота с пролетарской беспощадностью топила скуку безысходного существования в дешёвой выпивке. Яростно обсуждали убийство генерал-губернатора, гадали, кто займёт его место, мусолили, как обустроить Россию. Пили все. Сознательные трудящиеся и безрассудные холопы, цеховые мастера и кустари-одиночки, рабы и свободные, разночинцы и чернь. Только в перекосоёбленной халупе, притулившейся на отшибе к бараку старьёвщиков возле мусорной горы, было темно и тихо.