Черный пролетарий
Шрифт:
— Ненадолго. Они всегда сначала уверенно идут к успеху, а потом поют горестную песню: «Анус, порвали анус! Каюсь, каюсь, каюсь…» — Лузга скабрезно оскалил траченный кариесом частокол, напоминающий о взятой при поддержке артиллерии крепости.
— Такова участь манагера — борзеть и потом раскаиваться, — обронил Щавель. — Их надо убивать, пока они в силу не вошли.
— Всех не перебьёшь, — Карп скептично выпятил губы, но тут же мнительно покосился на командира, будто начал раскаиваться в сказанном.
— Перебьёшь, — смиренно ответил Щавель. — Зло конечно. Эффективных манагеров на самом деле
— Тут манагеры, на Северо-Западе эльфы, всюду своя напасть, — примирительно рассудил Карп.
— Эльфы смирные, — сказал Щавель. — Сидят на дачных участках и не рыпаются. Детишек грамоте учат.
— Басурмане тоже учат, — припомнил работорговец странствующего преподавателя Вагиза Фатыховича. — Людей портят. Баба учёна — пол не метён, да и мужикам лишнее образование только мешает думать. На кой хлеборобу тригонометрия? Или, того, хуже, философия. От неё мыслям тесно и в жилах соки начинают бродить, с того крыша едет, крестьяне бунтуют и рабы бегают. Всё дурь эльфийская! Забивают людям голову ненужным хламом. Я б эту заразу под корень изводил при каждом удобном случае.
— Будет приказ светлейшего — изведём, — сухо ответил Щавель. — Будет указ о насаждении на Руси школ и университетов — насадим. А пока едем в Великий Муром ловить рабов.
Карп перекрыл словесный фонтан, но не до конца. Отъехав в обоз, что-то ещё бурчал, попусту дёргал за узду вороного, ругался на раболовов, отдавал ненужные команды по конвоированию. Четверых захваченных из бомжовища арестантов быстро обрядили в лёгкие колодки с замочками и пустили гуськом за последней телегой. Скованные одной цепью, они были связаны одной целью — дойти до Владимирского централа и там принять заслуженное наказание.
Бездомному отребью следовало согнуть выю под железное ярмо закона. В таком настроении Щавель въехал во Владимир.
Глава вторая,
в которой дует ветер северный и творится зла немерено
— Не все доживут до зимы, — молвил Щавель, когда караван подошёл к окраине града Владимира.
В то время как дружина огибала Москву по Большому кольцу, беженцы шли напрямик и успели преобразовать местность перед городом на свой лад.
У самого города, возле развилки проспекта Ленина и улицы Лайкина ратники миновали остатки ночлежбища, некогда значительного, а ныне разорённого. Среди руин стоял пяток наспех возведённых шалашей, но уже брошенных. Чернели пепелища, однако сырое дерево горело плохо, и постройки пришлось разваливать грубой силой, коли не взял их очистительный огонь. Могильных холмиков не приметили, равно как непогребённых тел. Не валялся и разбросанный хлам. Обитатели ушли если и не по своей воле, то, во всяком случае, без спешки.
«Потом пришли с Москвы новые, но тоже не задержались, — отметил Щавель. — Здесь больше не задерживался никто».
Проспект Ленина переходил в Большую Московскую улицу. Чтобы добраться до Владимирского централа, надо было пересечь весь город. Знаменитое узилище располагалось
Командир не мог не признать, что в чём-то повешенный Нахальный был прав. В Низовых землях волю светлейшего князя можно было вершить только боевым топором, а никак не чернильным пером. И хотя Москва территориально оставалась в кольце Мкада, своё присутствие демонстрировала она тут повсюду.
Пока доехали до старого кирпичного здания городской управы, в которой размещалась администрация, суд, муниципальные службы, а за управой — тюрьма и казармы, насмотрелись на оппозиционные рожи вдоволь. Сиволапых с выражением тупой покорности на рыле и не было почти. Зато во множестве встречались обыватели с гордыми, одухотворёнными лицами, в которые от рождения въелось выражение оскорблённого самолюбия, саркастического презрения, праведного негодования, а то и вовсе весёлой, циничной иронии, как будто впервые встреченные новгородцы были им много и давно должны. И хотя нигде не мелькнуло гадкой хари, исполненной хитрой, корыстной тухлятины, во Владимире явно не испытывали недостатка в притоке свежего московского генофонда.
— Своих не бьёшь — чужие не боятся, — Щавель поехал стремя в стремя с Литвином, чтобы расспросить сотника о местных реалиях. — Давно ли тебя отправлял светлейший за Москву, приводить в чувство здешний народ?
— Зачем его приводить, он ничего дурного нам не делал. Владимир дань исправно платит, разбойникам не потворствует, наоборот, держит их в крытке, да и протяжённость участка ответственности на тракте всего ничего. Место тихое. Город нам проблем не создаёт, а мы ему.
— То есть ты здесь ни разу не был?
— Так точно, — молодой сотник закусил ус и отвернул жало, будто высматривая кого-то в проулке, потом повернулся и нехотя отчеканил: — В Рязани был, в Калуге. Здесь не доводилось. И вообще, это как бы спорная территория с Великим Муромом. Тут не рекомендуется разборы учинять, как с вехобитами на болотах.
— Добро, — сухо обронил Щавель. — С каких же пор Владимир стал спорной территорией с Великой Русью?
— Года три, почитай, — как о чём-то само собой разумеющемся сказал Литвин.
«Вот, значит, как теперь дела делаются, — подумал Щавель. — Светлейший словом не обмолвился, что земли за Москвой отходят Великому Мурому. Не счёл нужным известить или это настолько в порядке вещей, что само собой разумеется? Этак скоро пограничных идолов в Бологом вкопают, а то и под стенами кремля!»
— Дань кому платят? — уточнил Щавель. — В Новгород или Муром, или спорить приходится?
— Нам платят, но гарнизона нашего во Владимире нет. Торг они ведут с Муромом, до нас далеко. Судья тоже муромский. В общем, неоднозначно тут всё. Светлейшему эти земли не особо нужны по причине их отдалённости и бесполезности. Наверное, Великой Руси со временем отойдут. Пусть она в них вкладывается.