Черный пролетарий

Гаврюченков Юрий Федорович

«Предательского же Семестрова именем твоим и властью твоею, светлейший князь, я с занимаемой должности сместил, ибо всё равно он был негоден, поскольку в моём присутствии повредился рассудком окончательно, а в малости, должно быть, омрачался главой ещё в те времена, когда задумал вступить в преступные сношения с Великим Муромом. Временно исполняющим обязанности городничего я назначил Волю Петровича Князева, раба твоего, коий безупречною службой своею доказал справедливость некогда сделанного тобой выбора. Низложенного же Семестрова Д.И. поместили под стражу в одиночную камеру тюремной больницы под неусыпный

надзор и положенное в таких случаях медицинское обслуживание, как то оборачивание в мокрую простыню, привязывание к койке, дубинал».

В дверь торопливо и негромко постучали. «Пособники его… Ведь в городе знали о его изменничестве, но князю не донесли… пособники. Пособников выявить, не мог Семестров действовать один,» — Щавель попытался сформулировать фразу, но в дверь постучали снова. Щавель тряхнул головой и прислонил перо к краю чернильницы. Не без малодушного удовлетворения встретил повод прерваться, сжал и разжал кулак. От долгой писанины пальцы затекли и побаливали.

— Не заперто, — громко сказал он.

С той стороны помедлили. Затем дверь приоткрылась.

— Можно?

«Можно Машку за ляжку, можно козу на возу,» — машинально промелькнуло в голове, но атмосфера присутственного места и продолжительные канцелярские упражнения взяли верх над привычкой и он ограничился кратким:

— Изволь.

В кабинет бочком-бочком протиснулись гражданские лица. «Как допустили без доклада? — возмутился в Щавеле тихвинский наместник, но старый опытный воин возразил: — Тут муниципалитет, сюда вход свободный». Держась за рукоять ножа, Щавель разглядывал посетителей.

Их было трое, и каждый представлял особый тип интеллигента, при виде которого даже у атамана казачьего войска Сибирской Вольготы возникло бы неистребимое желание взять и рубануть.

— Многоуважаемый боярин Щавель? — посетители остановились на полпути, умело выдерживая дистанцию. Посредине и чуть впереди высился грузный муж с одутловатым ликом, мешками под глазами, коротко стриженой бородой и зализанным причесоном. Когда он говорил, от него несло вчерашней сивухой, а от всех разом нестиранным нижним бельём.

— Кто вы, с чем пожаловали? — осведомился Щавель, пытаясь ухватить за хвостик ускользающую мысль, но не поймал.

Свободный стул в кабинете имелся только один, да и уравнивать с собой интеллигенцию боярин не хотел, поэтому просители остались стоять. Им было не привыкать, впрочем, всю жизнь ходить с протянутой рукой, согбенной спиной и заискивающим заглядыванием в лицо начальству. Нравы во владимирских вузах наработке того способствовали.

— Мы представляем люстрационный комитет Владимира и выступаем от лица неравнодушных жителей нашего города, — вдохновенно понёс муж. — В наших силах, пока ещё в наших, — с некоторой скорбью оговорился он, — не допустить, чтобы во Владимире стали править бал компрадорские наймиты Железной Орды и примкнувшие к ним проститутки из числа русского, — муж горько вздохнул, — пока ещё русского народа.

Он закончил с таким звенящим драматизмом, что Щавель проникся уважением к ораторским способностям главаря комитета. Перед ним выступал матёрый преподаватель, умеющий увлечь аудиторию любой пустой болтовнёй, филолог, а то и философ!

— Что значит «пока ещё русского»? — старый лучник умело сбил краснобая на взлёте, чтобы

тот не сумел увлечь своим голосом в непонятки. Примороженный взглядом Щавеля, он не сразу нашёлся, что сказать.

— Мы требуем расследования, — докладчик дал в тормоза. — Мы просим разобраться. Вот, составили проскрипционные списки… чтобы дезавуировать пятую колонну. Здесь перечень преподавателей-басурман, — муж спохватился, отделил от пачки верхний листок и тут же обрёл некоторую уверенность, как уцепившийся за бревно утопающий.

— Басурмане? — спросил Щавель. — Что ты хочешь этим сказать?

— Как есть басурмане, косоглазые, из Орды понаехали в Великий Муром, но там вакансии не нашлось, вот они и к нам. Это всё Декан Иванович развёл. Ему технический уровень важнее подачи материала. Чему басурмане могут научить молодёжь? — воскликнул муж, вновь оседлав любимого конька. Он выхватил из пачки новый листок и чувствовал себя как пловец, держащий подмышками два бревна — вроде бы стрёмно на стремнине, но вроде уже и не очень. — А молодёжь научилась. Вот список аспирантов. Вот список студентов старших курсов, разделяющих политические воззрения ханских засланцев, стремящихся сбить Святую Русь с её особого пути, — в руках пловца оказался целый плот. — Молодёжь стремительно отдаляется от исконной русской духовности в сторону бездушной басурманской машины, в сторону пара и железа. Эти так называемые заклёпочники, сосредотачиваясь на деталях, упускают из виду картину в целом. Они подменяют философию бездушным математическим анализом. Такой порочный подход может далеко завести, и завёл уже, идеологически неподкованные умы. Вот список работ студентов…

— Ты кем работаешь? — перебил Щавель.

— Преподаю историю русской литературы во Владимирском ордена Владимира Великого Политехническом университете имени великого князя Владимира, — гордо протораторил муж.

— Давай сюда свои кляузы.

Муж подобострастно склонился, двинулся к столу, перебирая бумаги.

— Вот здесь показания преподавательского состава. Некоторые из нижеподписавшихся присутствовали на стихийной вечеринке в особняке Декана Ивановича, но они раскаялись, — заверял муж.

«Показания, — Щавель пробежал глазами несколько страниц с однообразными „принимая во внимание обстановку, сложившуюся на кафедре“ и „спешу донести до Вашего сведения“. — Грамотно-то как. Удобно иметь дело с образованными людьми».

— Отнесите Князеву, — скрывая брезгливость, придвинул командир листы ябеднику. — Почему вы явились ко мне?

— Вы комиссар светлейшего князя и зарекомендовали себя как бескомпромиссный борец с врагами русского народа, а Воля Петрович хоть и назначен на должность городничего, но, по сути, простой вертухай и, кроме того, раб.

От такой незамутнённой подачи Щавель аж приморозился.

— Принимая во внимание ряд немаловажных факторов, мы хотели сначала обратиться непосредственно к вам, чтобы вы дали ход…

— Он даст ход, — заверил Щавель. — Я распоряжусь. Ступайте.

Преподаватель истории русской литературы отступал задом, кланялся. Бумаги остались лежать на столе. Щавель не возражал.

— Вы уж утвердите, многоуважаемый боярин, — клянчил он.

Добравшись до подельников. Муж остановился. Судя по обеспокоенным рожам, визит не обрёл законченности.