Черный принц
Шрифт:
– По-моему, так от мужей не уходят, – ответила Присцилла.
– Так уходят от мужей разумные женщины.
Зазвонил телефон.
– Алло, Пирсон. Говорит Хартборн.
– А, здравствуйте…
– Может, пообедаем вместе во вторник?
– Н-не знаю, право, тут у меня сестра… Я вам потом позвоню.
Во вторник? Все мое представление о будущем успело рухнуть.
Опуская трубку, я через дверь спальни видел Присциллу – она лежала в моей полосатой пижаме, нарочито неудобно, точно кукла, раскинув руки, и не переставая лила слезы. Уродство жизни без флера очарования. Плачущее лицо Присциллы было помятым
– Присцилла, ну перестань же. Хоть немного постарайся быть храброй.
– Я знаю, я выгляжу ужасно…
– Господи, ну какое это имеет значение?
– А, значит, и ты считаешь, что я стала безобразна, ты думаешь, что я…
– Ничего я такого не думаю и не считаю. Прошу тебя, Присцилла…
– Роджер видеть меня не мог, он сам так говорил. А я плакала у него на глазах, сижу перед ним и часами плачу, я чувствовала себя такой несчастной, а он сидел напротив и читал газету.
– Честное слово, ему можно посочувствовать!
– А один раз он пытался отравить меня, вкус был такой ужасный, а он сидит, смотрит на меня, а сам не ест.
– Это совершеннейшая чушь, Присцилла.
– О Брэдли, если б мы только не убили того ребенка… На эту тему она уже распространялась несколько раньше.
– О Брэдли, если б мы только сохранили того ребенка!.. Но откуда мне было знать, что другого у меня никогда не будет! Тот ребенок, мой единственный ребенок, подумать, что он существовал, хотел жить, а мы хладнокровно убили его. Это все Роджер виноват, он настоял на том, чтобы мы от него избавились, он не хотел жениться на мне, и мы убили его, моего единственного, моего дорогого крошку…
– Перестань, бога ради, Присцилла. Был бы сейчас двадцатилетний верзила, наркоман и проклятье всей твоей жизни. – Мне никогда не хотелось иметь детей, и я не понимаю этого желания в других.
– Двадцатилетний… Взрослый сын… Было бы кого любить, было бы кому заботиться обо мне. О Брэдли, ты не представляешь, как я день и ночь оплакиваю этого ребенка. Был бы он, и все бы у нас с Роджером сложилось по-другому. Я думаю, Роджер тогда и возненавидел меня, когда выяснилось, что я уже не смогу иметь детей. Но ведь виноват-то он сам. Он нашел того проклятого врача. О, как это несправедливо, как несправедливо…
– Разумеется, несправедливо. Жизнь вообще несправедлива. Перестань, прошу тебя, причитать и попробуй быть практичной. Здесь ты жить не можешь. Я не могу тебя содержать. Да и потом, я ведь уезжаю.
– Я поступлю работать.
– Присцилла, подумай здраво: ну кто тебя возьмет?
– Я должна найти работу.
– Женщина за пятьдесят, без образования и профессии. Кому ты нужна?
– Как ты жесток…
Снова звонок телефона. Елейный, вкрадчивый голос мистера Фрэнсиса Марло.
– Брэд, вы уж простите меня, я решил звякнуть, справиться, как там у вас Присцилла.
– Хорошо.
– Ну и чудесно. Да, Брэд, еще я хотел сказать, психиатр в больнице не рекомендовал оставлять ее одну.
– Рейчел мне говорила.
– И потом, Брэд, послушайте, вы уж не сердитесь на меня за Кристиан…
Я швырнул трубку.
– Ты
– Не хочу ничего об этом слышать.
– Вы с отцом тогда так свысока, так презрительно со мной обращались, вы оба были так жестоки ко мне и к маме, мама так страдала…
– Тебе надо либо возвратиться к Роджеру, либо заключить с ним определенное денежное соглашение. Меня это не касается. Ты должна смотреть фактам в глаза.
– Брэдли, прошу тебя, съезди к Роджеру.
– И не подумаю.
– О господи! Ну почему я не захватила свои украшения, они так много для меня значат, я экономила, чтобы их покупать. И мой норковый палантин. И два серебряных кубка, они стоят у меня на туалетном столике, и малахитовую шкатулочку…
– Присцилла, не будь ребенком. Все эти вещи ты сможешь получить потом.
– Нет, не смогу! Роджер назло мне все продаст. Я их покупала, в этом было мое единственное утешение. Куплю хорошенькую вещичку, и на душе хоть ненадолго становится веселее, выкраивала из хозяйственных денег, и это меня чуточку развлекало. И стразовый гарнитур, и хрустальное ожерелье с лазуритами, оно знаешь какое дорогое, и…
– Почему Роджер не позвонил сюда? Ведь он, наверно, знает, где ты.
– Он слишком горд и уязвлен. Понимаешь, в чем-то мне даже жаль Роджера, наверно, ему невесело жилось, раз он так орал на меня или вовсе не разговаривал, я думаю, в душе он ужасно страдал, в сущности, он был подавлен и опустошен. Мне иногда казалось, что он сходит с ума. Ну как жить такому жестокому, такому равнодушному человеку? В последнее время он не позволял мне даже готовить для него и не впускал меня в свою комнату, и я знаю, он никогда не застилал постель, белье у него было грязное и пахло, он иногда даже не брился, я думала, его прогонят со службы. А может, его и прогнали, и он не решается мне признаться. А сейчас ему и того хуже. Я хоть немножко следила за чистотой, правда, трудно было, когда человеку так явно на все наплевать. А теперь он там один, в этом грязном хлеву, не ест, на все махнул рукой.
– Я думал, вокруг него толпы женщин.
– О, наверно, есть какие-то женщины. Но, должно быть, мерзкие, нечистоплотные, которым только нужны его деньги и выпивка, как было в его прошлой жизни, когда я еще не вышла за него замуж, это такой страшный, материалистический мир… О, мне его так жалко, он создал ад вокруг себя и вот теперь оказался один в этом аду, у него депрессия, а вокруг горы немытой посуды…
– Ну так поезжай и перемой ее!
– Брэдли, прошу тебя, съезди в Бристоль.
– А мне так кажется, что тебе до смерти хочется к нему вернуться…
– Прошу тебя, съезди и привези мои драгоценности, я дам тебе ключ.
– Да перестань ты, бога ради, твердить про свои драгоценности. Ничего с ними не сделается. По закону они так или иначе принадлежат тебе. Украшения остаются за женой.
– Закон здесь ни при чем. О, мне так хочется, чтобы они были у меня, это ведь единственное, что у меня есть, больше у меня во всем свете нет ничего, я чувствую, они меня зовут… И маленькие безделушки, и полосатая ваза…
– Присцилла, дорогая, перестань сходить с ума.