Черный принц

Демина Карина

Чай из пробитой фляги стекал в рукав, разбавляя кровяно-железную смесь. И Брокк едва ли не с наслаждением чувствовал, как следом идет холод.

Боль – это хорошо, это значит, что он все еще жив. И рука будет работать.

Позже.

– От меня жена ушла, – пожаловался Брокк.

– Какое совпадение.

– И от вас тоже?

– Не жена. – Кейрен неловко пожал плечами. Снова он в черном, пальто расстегнуто, клетчатое кашне сбилось, съехало, и матерчатый хвост его выглядывал из высокого

воротника. – Просто женщина… одна женщина, которая очень мне дорога.

– Почему?

– Наверное, потому, что я не способен дать ей того, чего она достойна. Или просто чтобы не мучиться.

– Хорошая причина, – согласился Брокк, скатывая искореженную флягу в шар.

– Легче стало?

– Немного.

– Повезло. – Кейрен сунул руки в карманы и сгорбился.

Тусклый.

Случайный гость в жизни Брокка… в его жизни только такие и бывали.

Сам виноват.

– Вы не замерзли? – Брокк потер рукав, чувствуя под пальцами распухшую культю. – Может, в дом?

Кейрен лишь пожал плечами. И уже в доме, скинув тяжелое пальто, уселся на корточках перед камином. Брокк же, впервые не испытывая стеснения, стянул и пиджак, и рубашку, которой отер искореженную руку. Распухла. И кожа набрякла живым железом. Каждое прикосновение порождало боль, острую, словно вспышка.

– Быть может, врача позвать? – Кейрен наблюдал с вялым интересом.

– Не стоит. Польете?

Букет увядал.

Красные солнца гербер на привязи зеленых стеблей. Стебли ломались в руке. Осыпались лепестки. Вода неуловимо пахла илом.

– Уверены? – Кейрен осторожно поднял высокую вазу.

– Уверен. Надо смыть корку, станет легче.

Следовало бы подняться наверх, в ванной комнате в туалетном столике прячется таз и кувшин с узким горлом. Бритва в черном бархатном футляре. Чистое полотно.

Бутыль со спиртом.

…уже давно нет надобности, но Брокк не убирает.

Сойдет и вода из вазы, невелика разница. Вместо таза – миска, в которой лежали крупные красные яблоки. Их Брокк вытряхнул на стол, и яблоки покатились, падали они с громким неприятным звуком.

– Лейте.

Вода была холодной, показалось – обжигающей, и Брокк стиснул зубы, сдерживая стон. Кейрен разодрал остатки рубашки на полосы и принялся оттирать сукровицу.

– Терпите уж. Опыта у меня немного…

– Кто?

– Брат. Старший… разрыв-цветы, и… иногда ему требовалась помощь, но всякий раз звать врача, волновать матушку… Просил меня. Сядьте куда-нибудь.

Он бросил пиджак на спинку стула, отправил следом жилет, оставшись в белой, какой-то слишком уж яркой рубашке. Рукава он закатал. И подтяжки поправил.

А с прошлой встречи Кейрен похудел еще сильней.

Тощий. Жилистый.

Злой.

Откуда взялась эта злость? И главное,

когда он успел измениться? Год – не так уж и много.

– Он, как и вы, не любил казаться слабым.

– Казаться?

– Казаться, мастер. – Кейрен пинком подвинул стул и поинтересовался: – Бренди есть? Или коньяк? Виски сойдет тоже.

– В шкафу.

Виски – стоящая замена спирту. А спирт далеко.

– Пить будете или так потерпите?

Брокк покачал головой: пить нельзя, еще многое сделать предстоит. И Кейрен кивком одобрил решение.

– Не представляю, как бы я выдержал то же, что и он… или вы. – Он плеснул из бутылки на руки, добавил в воду, прополоскал тряпку и предупредил: – Жечься будет.

– Потерплю.

– И тогда терпели? – Пальцы его были чуткими, и боль отползала, поднималась выше к локтю, оставляя за собой полосы раздраженной кожи.

– Тогда… тогда я не сразу понял, что произошло.

Стрелки-ножницы, замершие на без минуты двенадцать. Качнувшийся маятник. Хруст стекла: колба была с дефектом. Удивление, порезанные пальцы, и кровь, наполняющая ладонь. Грохот и жар. Запах паленых волос, огненная волна по стене.

Брокк не ощущал боли, но смотрел, как превращаются в пепел дубовые полки.

Полыхнула бумага.

И сама стена, не выдержав удара, вдруг пошла трещинами. Он закричал, чувствуя, как загорается одежда, попытался сбить пламя и тогда увидел, что руки нет.

– А когда понял, упал в обморок. Пришел в себя уже наверху…

…дом выдержал удар. И пламя удалось погасить быстро.

– Меня вынесли. Вызвали врача… бесполезно. Сказал, что такое не лечится. Кисть срезало чисто… а выше кисти – обгорело. Живое мясо. Жареное мясо.

Это – в прошлом. Настоящее же – Кейрен и четырехгранная бутылка бренди, которым он отмывает пальцы.

– Было больно, да. Порой мне казалось, что лучше бы я умер, чем такая боль. Орал… спать не мог. Дед заставлял пить опиум, порой силой вливал. Он был довольно сильным для своих лет, а я… началась лихорадка… и рука воспалилась. Гнить начала. Пришлось резать… хотели взять еще выше, за локтем, чтобы наверняка. Я сказал, что лучше сдохнуть. Не знаю почему, но тогда казалось важным, чтобы не выше локтя.

Кожа остывала. И поры закрывались, затягивались чешуей живого железа.

– Дали опиум, но… наверное, я привык уже к опиуму. Не отключился. Говорить не мог, но видел… помню, как привязывали. И как пилили. Доктор был хороший, сильный, быстро справился, теперь я понимаю, что быстро, но… у костной пыли мерзкий запах.

Молчание. И бренди льется по коже, не опаляя, но снимая раздражение. Пальцы шевелятся, все еще чужие, словно одолженные, но это ощущение пройдет.

Главное, они есть, пальцы.