Черный плес
Шрифт:
А потом Никита уехал. Я никогда не провожала его. Так хотел Никита, наверное, жалея мои нервы. Хотя, на самом деле, еще тяжелей сидеть дома у печки и изо всех сил стараться не побежать за ним, потому что знаешь, что он еще в нескольких шагах от твоего крыльца. Но я послушно сидела на табуретке, считала секунды, зная, что каждая из них отдаляет Никиту от меня даже не на шаг - на вечность, потому что каждое мгновение, проведенное рядом с ним - это маленькая жизнь. Может быть, лучше было бы посадить его в автобус, чтобы колесами раздавить ненужное время, проведенное без него, но Никита брал с меня обещания: не провожать, не плакать, не догонять.
Ни писем. Ни звонков. Только так я и могу охарактеризовать то, что было потом. Раньше, во время предыдущих поездок на Кавказ, Никита обязательно отзванивался-отписывался, в зависимости от возможности. Но не пропадал так надолго. Теперь, пересмотрев-перечитав все возможные фильмы-книги на тему ожидания любимого с войны, я могу спорить с их авторами. Дело в том, что если нет вестей с войны, а девушка, которая их ждет, не бьется в истерике, не предчувствует плохого, то это еще не значит, что девушка бесчувственная, или ей на своего любимого наплевать. Нет. Просто, когда ждешь, то и занят собственно этим ожиданием, а о плохом даже думать боишься, и страх этот сильнее безумной фантазии. Поэтому я ждала. Ждала, что Никита вернется, или подаст весточку. Весна предательски распечатала травку и почки на деревьях, устав ждать Никиту. Заволновались его родители, Илья, Танюли. Сестры учились в школе в Прямухино, на неделе жили в интернате для детей и далеких деревень, поэтому ритуально каждое утро спрашивали меня об известиях о брате, получая один и тот же ответ:
– Успокойтесь, я бы вам сама сказала.
– Повторяла я каждый раз, думая, что если бы что-то изменилось, они и без слов поняли бы по моим глазам.
Но читать по глазам пришлось мне. После выходных в школе не появились Танюли, а после уроков меня ждал Илья. Он сидел на моем крыльце и курил. Я подошла, встала на первой ступеньке, поздоровалась, а он все курил и курил, глядя себе под ноги. Вдыхая сигаретный дым, который майским ветерком тянуло на меня, я понимала, что отсутствие Танюль в школе и присутствие Ильи на моем крыльце связано с Никитой. И скорее всего не с его возвращением. Потому что тогда он был бы здесь вместо брата. Я терпеливо молчала, желая на самом деле, чтобы Илья никогда не заговорил. Потому что по привычке не додумывала плохого, но боялась.
– Не знаю, как сказать, Ксеня...
– все же подал голос Илюха, достал из кармана куртки какой-то листок и протянул мне.
Листок я взяла. Долго смотрела на него. Потом развернула и прочитала. Все, что я помню, это как из прыгающих перед глазами букв складывалось что-то несвязное: имя моего любимого, "погиб", "ввиду невозможности транспортировки тела", "захоронен", еще какие-то цифры и фамилия Филипчук. Я читала это несколько раз, но смысл складывался с трудом, потому что предложений не было - больше ничего не было. Я села рядом с Ильей.
– Как это захоронен? Как это невозможно транспортировать им? Как это? Почему? Кто такой Филипчук этот? Что они пишут вообще?
– все повышая голос спрашивала я, последние вопросы уже выкрикивая.
– Как это? Как это погиб?
– и я с брезгливостью сунула Илье эту бумажку, которую больше никогда не видела.
Потом, кажется, пила корвалол. Надо было валериану, но у меня был только корвалол. А потом Илья повез меня к себе домой - на поминки. Там на мне повисли Никитина мама - тетка Галя и его сестры. А еще на столе стояла его фотография, перевязанная черной ленточкой. Это фото и вернуло меня к реальности.
– Отвези меня домой, пожалуйста, - попросила я Илью, сидящего рядом.
– Давай попозже хоть, - попросил он.
– Нет, сейчас, - покачала я головой, чувствуя, как к горлу подступает истерика, - Я не верю, что он погиб.
– И встала из-за стола.
Уже на крыльце меня догнали Илья со своей мамой.
– Ксеня, ну посидела бы ты с нами-то!
– воскликнула тетя Галя.
– Не могу я, понимаете, не верю я, что его нет. Не могу я поминать живого!
– оправдывалась я.
Тетя Галя заплакала, обнимая меня и приговаривая что-то вроде: "бедная девочка". Я умоляюще посмотрела на Илью, и на него подействовало - он вытащил меня из объятий матери и увез в Прямухино.
Потом я выгоняла Илью из дома, а он не уходил. Спорил с моим ощущением, что мы хороним живого человека.
– Нет его тела, нет могилы, значит, живой!
– твердила я свой главной аргумент.
– Ну написано же - из-за невозможности вывезти тело, похоронили его там, ты же читала!
– терпеливо возражал Илья.
– А я не верю, что невозможно вывезти было! Нечего вывозить было, вот и все!
– упрямилась я.
Илья все равно возражал, но потом переключился на уговоры поспать-поесть.
А потом наступили черные дни. В эти дни я узнала, где находится душа. Потому что на ее месте у меня образовалась пустота, которая иногда впрочем, заполнялась невероятной болью. Эту боль я ощущала даже физически, хотя знаю точно – горячей, острой, ноющей, доводящей до отчаянья болью мучилась именно душа.
Нет ничего страшнее неизвестности, сомнений, страха перед ошибкой. Я боялась хоронить Никиту, боялась поминать его с ушедшими навсегда. Я не верила, не хотела верить официальной версии о его гибели, но не хотела и думать о том, что он пропал без вести, ведь это означало плен.
Страшной болью отзывались воспоминания, мучительно было понимать, что кроме нескольких фотографий, писем, воспоминаний и снов – больше никогда ничего не будет. Теперь я знаю, что самое страшное для пережившего потерю – это отсутствие продолжения. Это осознание конечной точки. Я была, я продолжала быть. А Никита прошел точку невозврата, перестал быть, продолжая жить во мне.
В эти по-настоящему черные дни я писала письма Никите. Письма в никуда, письма, обреченные никогда не быть отправленными, прочитанными.
Я умудрилась защитить дипломную работу. Видимо, зная о моем горе, преподаватели меня просто пожалели, потому, что на самом деле в том состоянии я не могла бы написать и пару предложений, если они не посвящались Никите.
Лето прошло в слезах. Осенью, стоя перед учениками, я поняла, что они смотрят на меня с жалостью. И от этого было не легче. Наоборот.
Потом я пришла в церковь. Долго стояла у свечного ящика, грызла ручку, пытаясь написать записки для поминовения. Но так и не решилась. Дождавшись конца службы, я подошла к священнику и, расплакавшись, рассказала ему, что не могу поминать Никиту. Я просила батюшку, чтобы он помолился о нем как о живом. И священник удивил меня, я впервые после черной вести и военкомата, улыбнулась. Батюшка сказал мне, что у Бога все живы, а, значит, раз есть сомнения в гибели Никиты, можно помолиться о нем, как о живом. Как горячо я просила у Бога, чтобы мой любимый был жив!