Черный нал
Шрифт:
— Так вот. Ты можешь возвращаться к печальным полям и долинам отечества и возобновлять некоторым, не совсем честным, образом запасы наличности.
— У меня, кстати, командировочные какие?
— Что ты все о деньгах? Так вот. Возобновлять запасы наличности, чтобы, вернувшись к булыжникам, петушкам на кирхах и своей фрейлен, отыскивать между волнами времени следы призрака и возобновлять погоню. Зачем ты полез в этот список? Отсиделся бы, отлежался, бабки потихоньку стал тратить. А ты их тратишь не так.
— Вот видишь. Теперь ты о деньгах.
— Я — это я. На
Амбарцумов отхлебнул еще, и его понесло. Он прямо парил над аэровокзалом и оттуда, сверху, втолковывал свой монолог.
— Раньше можно было за смешную сумму промахнуть все три республики и выйти утром в Кенигсберге. Ну что? Слабо им завладеть нашей Пруссией? Слабо. От мертвого осла уши. Вот посмотри направо. Туристы пьют ликер. Это, может быть, из Дании или из Италии. Много разнообразных людей, жадных, лицемерных, рыщут теперь по нашим республикам. Смотреть тут, кроме архитектурных несуразностей, нечего. Но у этих рысаков какие-нибудь бабушки жили на хуторах под Перновом или Ковной. И теперь они делают круги, на предмет ностальгического восстановления прав на собственность в живописном месте. Тут нужен квалифицированный риэлтер. Такой, как я. Вот этот живчик в ковбоечке — совершеннейший образчик Лифляндии. Их маленькие страны на Рейне, ни Аппенинах, в Скандинавии несвободны. Европа иллюзорна и пленена. И все эти поиски потерянного времени, среди булыжников, бывшего жигулевского пива с эстляндскими этикетками их последняя никчемная попытка уйти от несвободы. И поверь мне, придет время, и границы для них обретут несколько иное качество. Так тебе чего? Джину или водки? — Мне еще кофе и ветчину.
— А тоник будешь?
— На кой мне тоник? Ты лучше скажи, как твоя агентурная кличка? Звание? Как вообще-то жизнь? Расскажи. Может, не увидимся больше.
— Какая, к потрохам, жизнь? Я же подводник бывший. Капитан. Мою лодку потопили, продали, сгноили. И не было альтернативы. ”
— А сколько получил за измену лично?
— За какую измену?
— Ну, ты же теперь маяк капитализма.
— Много ты про маяки понимаешь.
— Ты себе недвижимость купи. На Псковщине. Соберешь там из металлолома батискаф и будешь топить эстонские яхты. Идеолог.
— Напрасно смеешься. Наши люди везде. На Псковщине, в батискафах, на лодках.
— Возьми меня на лодку, хоть раз? Хочу видеть в перископ бывший советский берег.
— Ты его имеешь шанс увидеть с борта самолета. Только не оплошай. Ну ладно. Время заканчивается. Пошли. Зря ты не выпил.
Сейчас все закончится для капитана Амбарцумова. Беспокойный и любопытный, сунувший нос в дела, далекие от недвижимости, и ни черта в них так и не понявший, случайный, фрагментарный ходячий объект пересечет линию государственной границы, предъявив фальшивый
А Катя, вот она, идет сквозь разошедшиеся стекла входной иллюзорной стенки. Сколько раз здесь бывал, не помню, чтобы подвело реле или механика. Подходишь, стеколки поехали, вошел, и вот они сошлись. Хорошо здесь жили при большевиках. Образцово.
Катю ведет не кто иной, как Рома. Вот он приотстал немного, глядит на босса своего. “Можно пустить”, — сделал тот знак ручкой. Зал-то совсем пустой, только пассажиров человек пять, команда за стойками и у весов да на паспортном контроле и полицейский у колонны. И еще один у выхода, и какие-то люди в конце зала, под лестницей. Продажа цветов и сувениров, само собой.
Она обхватывает меня, шепчет на ухо: “Все будет хорошо, только возьми…” Но уже вплотную подошел Амбарцумов и поодаль — Рома. Глядит нехорошо. “Что взять?” — спрашиваю я глазами. “Что-то”, — получаю ответ. “Где?” — глаза опускаются. Я провожу руками по талии своей верной подружки, ниже, она качает головой, выше, да. Еще выше, вот-вот, сейчас и вот, твердый предмет, но нужно залезть под блузку, да, кивок, и я расстегиваю одну пуговку, другую, рука скользит вниз, Амбарцумов не выдерживает, отворачивается, теперь быстрее, вот он, предмет, умещается в ладони, теперь быстро вынуть руку и в правый наружный карман и перевести дух.
— Ну все, граждане провожающие.
Катю отрывают от меня мягко, но настойчиво, и она идет, открывается выход, закрывается. Где Рома, там и Вальтер. Значит, машина там, у входа, справа, где остальные, и Амбарцумов уедет на ней. Вот только втолкнет меня в помещение таможни и…
— Все. Билет мне и деньги.
— Хорошо. Сейчас получишь. Пусть сперва рейс объявят.
— В туалет хочу.
— Переволновался? Ничего. Бывает. Дело житейское. Облегчись… — глумится Амбарцумов.
Мы идем вниз, налево, он платит за вход, я вхожу в кабинку, а хранитель мой снаружи, моет руки. Похаживает. Больше в помещении никого. Баллончик газовый, украденный Катей у кого-то из компании. А чтобы украсть, нужны обстоятельства.
Опять в наших комнатах мразь, перевертыши, дилеры, маклеры.
— Дружок. Нам пора. Опоздаешь.
Немного погодя он дергает дверь. Потом сильней. Мы одни здесь. Только бабулька за углом у входа. Я достаю платок, держу его под струей виды, выжимаю, накладываю на лицо.
Амбарцумов срывает хлипкий засов, видит меня, стоит, расширив ноги, и наконец делает ошибку. Протягивает руку, чтобы оторвать мою печальную плоть со срамного трона, вырвать из кафельного рая. Я выпускаю, наверное, все, что есть в этом баллончике, в его озабоченную рожу, сам все же ловлю ртом едкое и кислое, но успеваю дернуть на себя протянутую руку, схватить Амбарцумова за волосы и ударить “вовремя поднявшимся коленом в лицо, а потом ребром ладони по шее и втолкнуть в кабинку. И закрыть ее. И выйти. Но опять открыть дверь и взять из кармана бесчувственного, уважаемого в прошлом человека пакет, где билет и деньги, а из внутреннего пистолет. А потом закрыть дверь и спокойно выйти.