Черный клинок
Шрифт:
Хэм презирал имущих за их изощренные манеры, за узость взглядов, за болезненное пристрастие к соблюдению условностей. Они не понимали, что в целом человечеству глубоко наплевать и на манеры, и на изысканную речь, и на условности. Он открыл для себя, что здесь, в гуще народа, ощущается нечто вроде сдерживаемой злости. Это подействовало на Хэма отрезвляюще после общения с богатыми обитателями Джорджтауна, Капитолийского холма и Чеви-Чейза со всем их апломбом и озабоченностью относительно своей безупречно белой репутации. По крайней мере, злость – чувство чистое, без всякой двуличности, против которой он сейчас выступал.
– Лицемерие –
Продемонстрировав свои здоровые, крепкие зубы, он отхватил от гамбургера порядочный кусок и принялся энергично жевать.
– Кстати, – подал голос Джейсон Яшида, – в три тридцать придет Одри Симмонс.
Хэм взял стакан ванильной кока-колы, сделал большой глоток и причмокнул от удовольствия.
– Жена сенатора Симмонса? – осведомился он.
– Да, – подтвердил Яшида, откусив приличный кусок чизбургера, от чего щеки у него раздулись. – Хочет лично сказать вам спасибо за своего сына.
Хэм вытер рот бумажной салфеткой, допил кока-колу и жестом попросил буфетчика подать большую сладкую булку с изюмом.
– На воспитание детей, Яш, богатство их родителей часто влияет гораздо сильнее, чем сами родители, – изрек он. – А результаты те же, что и при любой подмене родителей опекунами.
Яшида разделывался с бутербродом. Струйка кетчупа брызнула на хромированную сахарницу, и он проворчал что-то нечленораздельное. Хэм обратился к стоящему рядом буфетчику:
– У тебя, сынок, конечно, найдется для меня большая кружка крепкого кофе. Это было бы как раз то, что надо.
Одри Симмонс, в отличие от своего влиятельного супруга, не принадлежала, к великому удивлению и облегчению Хэма, к породе лицемеров. Однако ее проблема особого удивления у него не вызвала. Ее сын Тони связался с дурной компанией, стал принимать наркотики, ушел в самоволку с летних сборов и вообще, что называется, «достал» своих родителей, как выразился сенатор Симмонс в телефонном разговоре с Хэмом.
– Тони вновь стал таким, как прежде. Я так вам благодарна, – сказала, улыбаясь, Одри Симмонс, когда Хэм принял ее у себя. – И я знаю, что супруг тоже будет вам признателен.
– Не стоит благодарности, – ответил Хэм. – Я сделал для Тони, что мог.
– Но что именно вы сделали?
Он встал, наблюдая сквозь стекло, как негр-садовник ухаживает за кустами роз под окнами его кабинета. «Интересно, – подумал он, – где завтракает этот садовник? В той ли самой закусочной, откуда я только что вернулся?» Его кабинет не выходил окнами на Белый дом, к чему так стремились большинство вашингтонских чиновников. Тем не менее стараниями Хэмптона Конрада сюда протянулись многие нити, обеспечивающие ему власть и влияние. Кабинет представлял собой стандартное казенное помещение с высоким потолком, наружной электропроводкой и некрасивой деревянной мебелью, которую здесь, видимо, не меняли еще с довоенных лет. На одной стене висела в рамке фотография президента США, а на другой – репродукция с довольно живо написанного портрета Тедди Рузвельта.
В целом Хэм мог сказать, что ему гораздо больше по душе другая резиденция – на Кей-стрит, которую он подыскал себе сам, но которой почти не пользовался.
Офис на Кей-стрит функционировал под вывеской «Ленфант энд Ленфант», используя имя известного и уважаемого бывшего сенатора от штата Луизиана Бросниана Ленфанта, отошедшего от дел в результате обширного инфаркта. Впрочем, он был богат и не слишком переживал, что недолго осталось заседать в сенате. Теперь же фирма, в качестве владельца и руководителя которой выступал Хэм Конрад, за определенную плату пользовалась его именем, а раз в неделю он и сам собственной персоной появлялся в ней.
Джейсон Яшида, получивший с помощью Хэма американское гражданство и дослужившийся до чина Джи-Эс-14 – довольно высокой ступени в иерархии государственных чиновников, – формально числился сотрудником министерства обороны. На деле же он в основном использовал в качестве базы для своей деятельности офис на Кей-стрит, ведя дела с впечатляющей эффективностью.
Хэм отвернулся от окна.
– Знаете, миссис Симмонс, иногда для того, чтобы дети убедились в неправильности своих поступков, им надо всего лишь указать параметры.
– Параметры?
Он взглянул на супругу сенатора: блондинка, красивая той хрупкой красотой, которая так свойственна жительницам Вашингтона, но, похоже, ничего не смыслит в воспитании детей. Ее шикарное сшитое на заказ платье, по его оценке, наверняка сделало мужа-сенатора беднее на пару тысяч долларов. Ему хотелось надеяться, что она его поймет.
– Если ребенок не чувствует никаких ограничений и считает, что ему позволено все, то он постарается убедиться в этом на практике, – пояснил он свою мысль. – Ребенок поступает так, миссис Симмонс, не из-за своеволия, а потому, что ощущает потребность в границах, в железобетонных стенах, ограничивающих его мир, в четко очерченной разнице между «можно» и «нельзя». Потому что эти границы обеспечивают чувство безопасности, в котором нуждаются все дети.
Одри Симмонс встала.
– Ну, я могу только сказать, что вы сотворили чудо с Тони, – произнесла она, подав ему свою холодную руку с безупречным маникюром. – Мой муж будет...
Хэм жестом показал, что она может дальше не продолжать.
– Передайте сенатору, что я свяжусь с ним, когда в этом возникнет необходимость, – сказал он с улыбкой, провожая ее до двери. – И еще миссис Симмонс... Смело звоните мне, если Тони снова будет вас беспокоить.
Одри Симмонс повернулась так резко, что следовавший за ней Хэм на какое-то мгновение невольно прижался к ней.
– Только если он будет беспокоить? – переспросила она, запрокинув голову вверх в той особой манере, посредством которой женщины намекают мужчинам на свою готовность к более тесному контакту. – Мой муж не единственный, кто мог бы выразить вам признательность.
«Насколько же Одри Симмонс очумела от скуки, – подумал Хэм, – что готова вести себя как последняя потаскуха. – Он мысленно пожалел Тони. – Папаша – лицемер, мамаша – шлюха. Ну и семейка!»
Он крепко взял ее за руку и, отделавшись сердечной, но ни к чему не обязывающей прощальной фразой, выпроводил за дверь.