Черный клинок
Шрифт:
Вулф увидел, что стоит один на длинной плоской отмели, уходящей в открытое море, а над головой проносятся рваные облака, гонимые вперед усиливающимся ветром.
Нет, оказывается, он на отмели не один. Он заметил еще одну фигуру, появившуюся на фоне розоватого неба, и двинулся к ней. Он шел, а отмель позади него все увеличивалась в размерах, подобно языку гигантского зверя. Видны были лишь свинцовое море, клочковатые облака да бесформенный язык отмели, но Вулф как-то вдруг понял, что эта полоска земли – единственное, что его связывает с этим безумным миром.
Расстояние
Она повернулась, поджидая его, причем так бесшумно, что он не услышал даже шороха. На лице ее четко читалась печать невыразимой тоски, что Вулф еле удерживался от слез, и тем не менее она владела собой с редким спокойствием, словно скала под волной прилива или птица перед тем, как расправить крылья в полет.
– Меня зовут Хана, – просто сказала женщина. – Я дочь Минако, единоутробная сестра Чики.
Ему подумалось, а ведь в ней есть что-то такое, что заставляет думать, будто они знакомы целую вечность.
– Где я? Я что, умер?
– Ваш мозг подключен к биокомпьютеру, который называют Оракулом. – Она прикоснулась к его груди около сердца. – У вас внутри течет яд. Стойте спокойно: я буду извлекать его.
Вулф хотел было спросить 6 чем-то, но вдруг вспомнил, как Белый Лук исцелил подобным же образом его отца.
– Он действует. – Ее бледное лицо стало совсем белым, и она крепко сжала Вулфа. – Вы слышите что-нибудь?
– Что? Слышу, как завывает ветер.
– Нет, не ветер. – Она начала пристально вглядываться в даль моря. – Что-то другое.
Вулф повернул голову туда, куда вглядывалась она. И в свисте ветра он уловил другой звук, похожий на жалобные стенания или на похоронные песнопения: какой-то слабый стон, от которого у него мурашки побежали по спине.
– Оно приближается, – предупредила Хана.
В глубине свинцовых вод стало заметно какое-то шевеление, свечение и клокотание, водоворот быстро увеличивался, захватывая все большее пространство, так что наконец стало вообще невозможно охватить его взглядом.
– Что это? – спросил Вулф, ощущая, как мало-помалу оживает его пульс и возвращается жизнь.
– Это то, что ожидает своего рождения, – пояснила Хана, и в голосе ее послышался неподдельный испуг.
– Вулф, слушайте меня внимательно, – продолжала она. – Я пришла сюда по собственной воле, по глупости, потому что не мыслила жить в человеческом обществе. Я чувствовала себя неловко в человеческом обличье, была несчастной в том развращенном мире, который люди приспособили для своего удовольствия.
Я пришла сюда в поисках убежища, чтобы изведать мир без границ, пожить в месте, огражденном от грязи, а обнаружила, что сама являюсь источником загрязнения, и с момента моего пребывания здесь меня непрерывно заражает вирусом само это место.
– Хана, мне нужно знать...
– Нет, нет, – взмолилась она, – сперва позвольте мне закончить, пока я еще способна думать и не сошла с ума. Время не ждет. Оракул и я – единое целое, и мы оба сходим с ума.
В
Хана говорила взахлеб, но каждое слово произносила отчетливо и понятно, и оно несло в себе правду, ибо он знал эту правду по собственному опыту, правду столь ужасную, что разум Вулфа сразу же помутился под напором гнусности и омерзения. Но тем не менее он продолжал слушать Хану, а она рассказывала о том, что с ним происходит и что может произойти. Она предсказала его будущую судьбу. «Теперь вы видите, как станут разворачиваться события, – сказала она напоследок. – Вы видите свое будущее и знаете, что нужно делать».
А потом Хана громко закричала, но ее крик заглушили визги и вой усиливающегося ветра, и ветер унес ее вдаль. И тут из глубин моря появилось огромное чудище.
Сколько путей открывалось перед Вулфом, сколько возможностей! Но сначала нужно было исцеляться, а каким образом – неизвестно. Решать же должен Вулф – он медиум, он нейрохирург. Но ведь Хана лучше знала, каким образом. Она понимала то, чего не мог понять Оракул: что само их совместное существование сводило их с ума, что ее новый мир сам по себе был в конечном счете безумен. Она поняла, по крайней мере, что выхода из этого мира нет, во всяком случае, для нее. А что касается Оракула, то для него не существует очистительного жизненного катарсиса. Оракул не мог даже уловить значения этого понятия, несмотря на отчаянные усилия.
Опасность в жизни, а не в смерти.
Теперь Вулф понимал значение этих слов, потому что Хана растолковала их в последний момент перед тем, как сойти с ума.
У поднявшегося со дна морского чудища несколько голов. Одни из них прекрасные, другие – ужасные, но все одновременно повернулись к Вулфу и стали пристально разглядывать его. Голов было так много, что он не смог бы сосчитать их, даже находясь целый год в этом сумасшедшем мире. Прекрасные и ужасные головы сами представляли собою целый мир.
Вулф закрыл глаза и, мысленно напрягшись, пробудил свой дар «макура на хирума» и направил тонкий биолуч сквозь черные воды моря. Луч пронзил Оракула, и Вулф мысленно увидел внутри него схему контуров ЛАПИД. Схема эта ничего для него не значила и ни о чем не говорила, и от этого он ударился в легкую панику.
– Я излечил вас. Теперь помогайте мне жить и понимать, – раздался голос Оракула.
Вулф на схемы и контуры внимания не обращал, он прислушивался, присматривался, прикасался к деталям и почувствовал сердцебиение или что-то похожее на жизненный пульс, поскольку сердца у Оракула не было. Но вместе с тем у него, как у всего реально существующего, была сердцевина, без которой он не мог существовать. Теперь Вулф понял, почему этот новый мир показался ему безбрежным океаном. Он ощущал пульс приливов и отливов, чувствовал энергию волн, чередующихся с четким ритмом, а мысленно напрягаясь, мог уловить и собственный размеренный ритм, совпадающий с жизненным ритмом всех живых существ, – некие волнообразные синхронные вспышки, которые происходят во время сна.