Черный город
Шрифт:
После Президента Бенеша к трибуне допустили его «личного Геббельса» журналиста Хуберта Рипку. Тот решил не особо импровизировать. Произнеся короткую преамбулу, больше похожую на воззвание, Рипка зачитал программное коммюнике убитого в 1942-ом году Рейнхарда Гейдриха по уничтожению чешского народа.
– Славные чехи и гордые словаки! Граждане! Немцы отказали нам в праве называться людьми! А Рейнхард Гейдрих обозвал нас, трудолюбивейший из народов, паразитами. В Пражском граде, который они осквернили своим присутствием, мы нашли документ, подписанный так
«Чешское пространство должно быть окончательно заселено немцами. Будет проведена перепись чехов в расовом, национальном смысле. Чехи «хорошей расы и хорошо мыслящие» будут онемечены.
Чехи «плохой расы и плохо мыслящие» будут выселены на восток за Урал, в Сибирь. Хорошо мыслящие люди плохой расы будут работать на Третий рейх и не смогут иметь детей. Плохо мыслящие люди хорошей расы – наиболее опасный класс для немцев – должны быть в немецкой среде онемечены. В противном случае эти люди должны быть истреблены, так как могут стать предводительским слоем.»
Этим планам не суждено было сбыться! Но разве не должны мы сегодня изгнать тем, кто планировал из реализовать!?
– Должны! – толпа орала, уже беснуясь. Все эти годы оккупации словно промелькнули в глазах многих, потерявших свой кров и своих близких. Месть была разбужена, а ящик Пандоры был открыт с того самого момента, когда Чехословакию делили германский орел, польская гиена и будапештские лев с грифоном.
Месть подают холодной только те, у кого есть время на ожидание. В широком смысле эта привилегия продуманной многовариантной мести касается лишь великих держав. У малых стран и народов время на месть ограничено периодами оккупации или прихотями истинных суверенов.
Глава 6. Вакханалия и дырявые мешки
Последствия нагнетания германофобии не заставили себя ждать. Офицер полиции Карол Пазур построил своих сержантов и строго-настрого приказал «не проявлять малодушия и свойственную чехам эмпатию по отношению к врагам народа – немцам».
Последствиями сего распоряжения стало участие его подразделения и прибившихся к нему солдат недавно созданного чешского корпуса, в откровенной вакханалии.
Призванные правительством обеспечить мало-мальский порядок при массовом исходе немцев, а за несколько месяцев с территории Чехословакии планировалось выселить два с половиной миллиона человек, они не только не останавливали бесчинств и надругательств, а зачастую сами в них участвовали.
Хаос породил безнаказанность. Тем более, что негласное одобрение жестокости недвусмысленно выразил сам Эдвард Бенеш, на то время непререкаемый авторитет. И санкционировал действия погромщиков и экспроприаторов, огласив «знаменитый декрет».
Поезд с товарными вагонами, заколоченными, чтобы избежать досмотра, был остановлен в лесополосе. Стукачи сдали конспираторов в условленном с Пазуром месте. На отшибе у дубовой рощи…
Машинист паровоза, получивший взятку, чтобы провести почти сотню немцев в запломбированных
Предварительно машинист предупредили стариков и женщин, чтобы те не гадили в вагоне, терпели, пока не будет остановки. Это его предупреждение вызвало доверие депортируемых. Коль машинист так заботится об имуществе, то и людей пожалеет. Не тут-то было.
– Выводи их из вагона! – скомандовал подчиненным офицер Пазур, – Бегом! Раздать немчуре лопаты! Пусть роют сами себе могилы! Они нарушили приказ следовать до границы пешком, а значит, зачинщики и укрыватели будут расстреляны без суда и следствия!
Машинист курил трубку, не глядя на преданных. Старики и женщины копали. Если бы они не делали этого, то получили бы прикладами прямо в голову. Рыли метрах в тридцати от насыпи. Дети стояли у обочины. За бряцанием цепей вагонной сцепки и шипением паровоза не было слышно их слез.
Офицер Пазур упивался властью, расхаживая перед строем детей.
– А ты, значит, не постеснялся одеть форменную рубашку «Гитлерюгента»? – брызнул он слюной на малыша лет семи.
– У меня другой нет. – плакал ребенок. – Мама эту дала…
– Где твоя мать?! – заорал на ребенка Пазур.
Мальчик не сказал. Но посмотрел в сторону замершей в ступоре женщины лет тридцати пяти с уже вырезанной и едва зажившей в виде шрама свастикой на лбу.
– А! Это ты, сучка! – догадался Пазур, – Тебе мало было клейма на всю жизнь! Продолжаешь упираться и напяливаешь фашистскую форму на своего ублюдка!?
– Я не ублюдок. – неожиданно осмелел семилетний малыш. – У меня есть отец!
– И где же он?! – захлебывался в гневе Пазур.
– Он попал в плен, но он жив. – твердо отчеканил малыш.
– Скорее всего уже расстрелян! Фашистов всех расстреливают, к тому же у тебя ведь он в черной форме ходил? В черной, я спрашиваю?
– Он летчик! Мой отец летчик!
– То есть ты думаешь, он прилетит сейчас и спрыгнет на парашюте прямо в вырытую твоей мамой яму, до того момента, когда ты в эту яму нагадишь от страха? – съязвил Пазур, вызвав смех подчиненных.
Мальчику и его матери было не до смеха. Садист Пазур не унимался. Вынув из кобуры пистолет, он наставил его на ребенка и заорал, требуя ответа:
– Отвечай! Фашистский выкормыш! Спасет тебя Люфтваффе? Давай, смелее! Ты когда зиговал и молился на вашего фюрера, чувствовал себя храбрецом!? Ну, что?! Спасет тебя твой папа!? Накроет нас всех бомбами, чтобы вы убежали целыми и невредимыми или нет!? Или все? Конец Гитлеру и твоему папаше?
Ноги мальчика тряслись. Но он не описался, как бывало раньше, когда было очень страшно и темно. Он просто не моргал, вытаращившись на дуло пистолета. Он не моргнул даже тогда, когда Пазур нажал на спусковой крючок и произвел выстрел. Малыш рухнул на землю и скатился с насыпи прямо в яму.