Черный город

Миксат Кальман

— Двое, — отвечала Розалия.

— Только-то? — разочарованно сказал медник. — Ну, значит, не посмеют вернуться! Можете, папаша, спрятать ваш пистолет.

— Пойдемте лучше спать, — предложил часовщик.

— Ступайте спите себе на здоровье. Какая от вас помощь! Здесь только мы двое в счет.

(Он имел в виду себя и вооруженного пистолетом купца.) Хвастовство медника рассердило приземистого мужчину, того самого, что давеча шагал, напевая, рядом с повозкой. А был это не кто иной, как псаломщик Даниэль Моличка из села Рожнё. Он ехал в Лёче на пробу голосов — в городе недавно скончался псаломщик от какого-то воспаления. Рассказывая об

этом, Моличка из уважения к своему предшественнику молчал, что бедный псаломщик умер не от воспаления легких, почек или мозговых оболочек, а воспалилось в нем все нутро от самой обычной водки-сливянки.

— Ну, ну, землячки, полегче на поворотах. Я ведь тоже не робкого десятка! — запротестовал Моличка. — И потом, откуда вам известно: вдруг именно у меня-то и есть средство против разбойников? Понадежнее вашего, сударь, пистолета или твоего, парень, кулака!

— Уж не ваш ли красный нос? — язвительно полюбопытствовал медник. — Только ведь разбойники не быки, они не кидаются на красное!

— Псалом "Господи, ты твердыня наша" — вот мое верное оружие! Как запою его, так в целой Венгрии не найдется ни одного разбойника, который посмел бы поднять на нас руку. Probatum est.

Красавец купец ухмыльнулся, а Клебе и дородная повитуха стали допытываться у Розалии: "В какую сторону убежали разбойники?", "Что забрали с собой?", "Как были одеты?", "Молодые или старые?", "Давно ли ушел ваш дядюшка?" и "Какие у него надежды достать лошадей?"

— Дядюшка сказал, что попытается купить лошадей или ослов. Он рассчитывает, что у чабанов чаще всего бывают ослы.

— Значит, у вашего дядюшки есть деньги? Деньги, стало быть, у вас не отняли?

— Нет. Хотя дядюшка сам предлагал им деньги.

— Как? Разбойникам предлагали денег, а они отказались?

— Странно!

— Да, дядюшка сказал, что у него есть четыре форинта.

— Четыре форинта! — воскликнул бродячий часовщик. — Это, конечно, мало. Разбойники были, как видно, люди с достоинством. За такие гроши даже я не возьмусь чинить старые часы.

— А я вот диву даюсь, как это они вас, милочка, не похитили? — небрежно заметила дородная повитуха, разглядывая Розалию. — Разбойники охочи до таких миленьких девочек! Впрочем, на вкус и цвет товарища нет. Когда я была в вашем возрасте…

В этот момент к повитухе подскочил возмущенный Фабрициус:

— Госпожа Вильнер! Как вам не стыдно! Разве вы не видите, что перед вами девушка из благородной семьи?

— Я знаю только, что ее бросили посреди дороги, — огрызнулась повитуха. — И что в мое время юные студенты не были такими заносчивыми, как вы, господин Фабрициус! А цыплята назывались цыплятами. Верно, и я была таким же вот цыпленком, когда в Лёче, на площади, как раз перед домом Тэёке, среди бела дня меня подхватил к себе на седло один капитан лабанцев и помчался! К счастью (а может быть, к несчастью — кто знает?), мой покойный отец успел поднять тревогу. Городские гайдуки вскочили на коней и бросились за нами в погоню. Одному богу известно, что было бы со мной, если бы гайдуки не настигли того офицера. А он, видя, что погоня все ближе, горячо поцеловал меня в уста, потом еще раз в щеку и с глубоким вздохом (как сейчас слышу этот вздох!) опустил меня, несчастный, на землю. И зря вы, душечка, ухмыляетесь, — повитуха воинственно повернулась к горничной графов Чаки, — потому что все так и было, как я рассказываю! Только уж на моем лице не сыскать было ни единой веснушки.

Клебе, контролер молиториса, недовольно пожевывал

ус.

— Если у вашего дядюшки всего-навсего четыре форинта, трудновато ему будет купить себе осла. Плохи ваши дела, скажу прямо.

— Как же быть? — задумчиво проговорил медник. — Жаль мне эту славную девчурку.

— Давайте сложимся в их пользу, — предложил красивый купец. — Я даю от себя один талер.

— Не думаю, что складчина им поможет, — вмешался Фабрициус. — Когда надвигается гроза, а путник попал в густой лес, то ему безразлично, четыре у него форинта в кармане или больше. Мы — христиане, и у нас нет иного выхода, как взять несчастных с собой, по крайней мере, до ближайшей деревни, где они могут найти себе приют.

— Я возражаю! — грубо выкрикнул псаломщик. — Повозка и без того битком набита, даже numerus clauses [Предельное число (лат.)] превышено. Нечего нам изображать из себя добряков, молодой человек! И так все время кому-нибудь приходится плестись пешком. Какой же дурак будет теперь еще и из-за этой девчонки путешествовать на своих на двоих?

— Хорошо, этим дураком буду я, — отвечал Фабрициус.

— Гм, — пробормотала госпожа Вильнер. — Видать, понравилась кошечка.

Розалия подняла на Фабрициуса полный благодарности взгляд и лишь тогда увидела, что он очень красив. На сердце у нее стало удивительно тепло. Теперь ей не страшен был никто на свете.

Все посмотрели на Клебе, но тот только пожал плечами.

— Порядок есть порядок! Если все пожелают…

— Давайте проголосуем! — настаивал добрый купец.

— Я — против! — упорствовал псаломщик.

— Будьте же благоразумны, — урезонивал его купец, протягивая ему кисет с табаком. — Нужно и о душе своей подумать.

С возмущением оттолкнув кисет, псаломщик заявил:

— Ничем нельзя меня подкупить. Если уж я к чему приложу…

Тогда купец достал свою фляжку, прикрепленную ремнем к борту возка, и протянул ее псаломщику.

— Вот лучше к чему приложитесь! Сразу почерпнете из нее любовь к ближнему.

Псаломщик улыбнулся и, чтобы убедиться, можно пи что-нибудь почерпнуть из фляжки, встряхнул ее разок-другой. Внутри заплескалось.

— Есть! — воскликнул он и, приникнув губами к горлышку, не отрывался от него до тех пор, пока не опорожнил всю флягу. Сколько глотков нектара христианской любви набралось в ней, можно было только догадываться по движению его кадыка.

— Ну, что теперь скажете? — спросил купец.

— Скажу, что хорошо.

— Да я не о вине! Я насчет девушки. Поможем ей?

— Я и говорю: хорошо!

Папаша Клебе, заправившись щепоткой нюхательного табачка, пустился рассуждать вслух:

— Девочка, пожалуй, уместилась бы в возке, и я готов взять ее. Но, увы, это невозможно. И, значит, спор ваш — пустая болтовня! Девочке нельзя уехать отсюда, пока не вернулся ее дядюшка! А его мы, и в самом деле, не можем взять с собой. А если бы даже и могли, все равно его здесь нет… — Клебе опять зарядил нос щепоткой табака и стал от этого еще сообразительнее. — Дядюшку пришлось бы дожидаться бог знает сколько времени. А какой в этом смысл, когда надвигается гроза и всякое живое существо спешит найти себе хоть какое-нибудь пристанище? Но если бы мы и могли взять с собой ее дядюшку, окажись он здесь, а над нашей головой не собирались бы тучи, то все равно — разве согласился бы он бросить на дороге свою тележку? Нет! Значит, ничего мы не можем для них сделать. Душа моя скорбит и сострадает, но разум говорит ей: "Молчи!"