Черный доктор

Бычков Андрей Станиславович

«Пластырь», – он протянул руку к ее сумочке и раскрыл. Эльвира Ивановна в летнем платье на художественной фотографии улыбалась поднимающимся лучам славы, солнца восход. «Дорогой кочегар Алексей, мы не равны, но наш корабль с каютой, где спит моя Настенька…» Он вспомнил, как однажды она продекламировала это как бы в шутку. Как бы…

Настенька, которая падала во все углы, напившись однажды у него на кухне, приехав из студии с поклонником, рассказывая весь вечер им обоим как знаменита ее мать. «Выгони его», – вдруг ни с того ни с сего сказала она про поклонника в четвертом часу ночи. Это было отвратительно нелепо, жестоко. «У

меня же нет денег даже на такси!» – кричал тот, пока Алексей пьяно отдирал его пальцы, пытавшиеся зацепиться за дверной косяк. Потом, когда они остались вдвоем в его слабо освещенной комнате, она, порочно отводя взгляд, стала требовать, чтобы он ее раздел, и он покорно молча раздел, удивляясь хрупкости и белизне ее тела, тонко дрожащего, как лист, черный доктор, который так и не сделал ей хорошо, она заплакала в постели и закачала головой, рассыпая волосы по подушке, свои душистые каштановые волосы. «Не то, не то, не то… – плакала она. – Опять не то…» Утром виновато и молча пили чай. Глядя на ее стыд, на ее виновато опущенные ресницы, на эту печаль ресниц, он дерзко подумал: «А кто же еще, если не я?» «У меня что-то не так», – прервала она молчание. «У тебя все так», – сказал он. «Я не испытываю». «Я знаю». «Врач сказал, что проблема в другом, что, быть может, я слишком затягиваю увертюру, слишком много говорю, слишком много рассказываю». Поражаясь этой ее откровенности, до середины ночи думая, что она просто блядь, а сейчас… Этот ее трепет, эта ее боль. Любовь, кто знает, что это такое и как она начинается? Еще вчера, за столом, открывая шампанское, он льстиво называл ее египетской царицей, и да, хотел, но ведь не больше, чем как каждую красивую женщину, но ведь не больше же, чем просто хотел. Она сидела напротив, рассказывая про свою мать и про роль Панночки, которая принесла ее матери славу…

Кольцо, он понял, что смотрит через кольцо, и отложил фотографию. «Дон Гуан, приезжай жениться!»

Северная звезда блестела через стекло на южной стороне ночи. «Уже двенадцать часов и через час закроют метро, а завтра свадьба».

Настя и Эльвира Ивановна сидели в другой комнате другого далекого дома и ждали. Пирог с вязигой, лежащий на тахте, и недорезанная рыба, шуршащие в разворачивающемся целлофане цветы, желтый месяц в окошке.

– Ты отпивала из его бокала? – спросила Эльвира Ивановна.

– Я отпивала из его бокала.

Они засмеялись, довольные тем, что он сейчас войдет и что все будет хорошо, как сад, который вечером поливают на даче, когда кончается жаркий день и отдыхаешь, глядя, как падает просто так влага на листья, как отрываются капли и как скользят.

– Мама.

– Что?

– Я его как-то не очень люблю.

– Ну и что? Для брака важно не это.

– В общем-то, это твой выбор.

– Да, это я привязала его к тебе, иначе бы он тебя бросил. Но ты бы знала, чего мне стоила эта манипуляция!

– Мама, зачем ты про это говоришь?

– Потому что.

Цветы, которые настороженно слушают, разворачиваясь и разворачиваясь в целлофане, и вода, стоящая рядом в хрустальной вазе.

– Потому что ты тоже должна узнать, – усмехнулась Эльвира Ивановна. – И ты это узнаешь. С ним, с ним наверняка.

– Да, мама… – покорно сказала Настя.

Это – для чего спят другие и для чего не спят.

Палец саднил, и Панночка стала сосать, думая про свои вислые груди, когда они еще были упругими

и когда были тугими соски… Губы любовников и поцелуи, которые слаще славы, да, слаще славы. Эльвира вздохнула, план завершался, жених для Насти был найден, был пойман. «Он славный, этот Алексей, – усмехнулась Эльвира. – Он знает, что такое женщина, и он способен на восхищение». Она подошла к стене и провела по ней пальцами, один из которых был с надорванным ногтем, подражая движению Панночки, которая стояла на сцене в жарких сияющих лучах рампы, фата, фата, фата, белая полупрозрачная, через которую снова ебли, все, все ебли, весь зависший от восторга зал с задранными пятками, и адмиралы, и цари, и все, все телезрители, всего мира, всего земного шара, ее, старую, дряблую Эльвиру, вечно юную обнаженную, в одной лишь фате Эльвиру, не Эльвиру, а, а… Алексей, вы любите театр? Я вас научу, милый, милый Калибан, я вас научу, я так, так безумно люблю театр, смотрите, как кружится Панночка и как она заглядывает вам в глаза, Алексей, приходите к нам чаще, чаще, чаще…

Он бросил кольцо, и кольцо покатилось и стало кружиться, звеня, купленное на деньги приза, как и тогда, когда крупье строго посмотрел на него из-под бровей и когда были уже сделаны ставки и он успел все же поставить одновременно со словами крупье, слава богу, чуть раньше, вращение колеса жизни и неизбежность его выигрыша, сон, приснившийся накануне про возвращающегося орла, Панночка, не гони… Эльвира была на фотографии в летнем светлом платье, эта ее большая с большой косой голова, «о, эти миндалевидные очи!» – как часто повторяли, вздыхая, стареющие актеры, и эти ноги, эти мучительные, классные ноги, не стареющие никогда, дразнящие своей наготой и этой случайной полураздвинутостью.

– Блядь! – Он бросил фотографию, вспоминая, как зашел с отцом поссать в какую-то подворотню и рассказывал ему, как он расплачивался за их такси, и Настенька пеняла ему за то, что у него не было мелких денег и ему пришлось подниматься на второй этаж, оставив их дожидаться в машине, кукушечки, дожидаться, пока он не разменяет купюру опять (в который раз?) занятую в последний раз, чтобы расплатиться с шофером, чтобы поднять потом на второй этаж ее и ее мать, Эльвиру, и ждать, как швейцар, пока Эльвира напьется вина, чтобы увезти ее обратно, потому что Настя не сможет увезти назад свою мать, потому что Настя уйдет на репетицию с каким-то нужным им обеим театральным немцем. «И ты еще хотел на ней жениться? – усмехнулся отец, застегивая ширинку. – Ты просто мудак. Да вот, что я тебе скажу, ты просто мудак».

– А как ты это сделала, мама?

– Это… это можно по-разному.

– А ты, а ты?

– Я взяла иголку и нить… Важны не объекты, а состояние…

– И?

– И…

Он поднялся и поднял с пола эту фотографию. И миндалевидные глаза смотрели с усмешкой. «Мы не равны, наш дорогой кочегар». Дело, которого ты хотел, быть может, вот сейчас оно начинается? Он посмотрел в окно и над лесом увидел звезду, яркую Полярную звезду…

Чего же хочет твой жестокий Бог?

Белый нож для разрезания страниц – когда замерзает озеро и озеро остается – было написано в книге, этот белый и чистый нож… Алексей взял, помедлив, и… пронзил фотографию. Через полупрозрачное платье. Между ног, между ног.