Черный день
Шрифт:
Демьянов сам скомандовал «Огонь!». Ему казалось, что так он снимает с ребят большую часть ответственности, перекладывая ее тяжесть на себя. Все-таки в стенах убежища придется прозвучать выстрелам. Но пусть уж лучше так.
Промахов не было, криков тоже. Просто тела повалились на грязный пол, а из пробитых пулями мешков потекли струйки песка. Позднее это место назовут просто стенкой.
Когда он вернулся, демонстративно поправляя кобуру, толпа стояла не шелохнувшись. Они все слышали. Можно было выставить трупы с размозженными головами напоказ, но надобности в этом не было. Все и
Теперь очередь была за теми, кто пользовался их услугами. Их тоже привели сюда и теперь выводили под конвоем дружинников на середину коридора. Демьянов бросил на них взгляд и благодарил небо за то, что оно послало ему именно таких нарушителей. Образцово-показательных, бляха-муха.
Нет, приговор остался бы в силе, будь на их месте больные старики и мамаши с грудными детьми. Но тогда он, Демьянов, стал бы еще хуже спать по ночам. А у него и так иногда были с этим проблемы. Нечего их усугублять.
Первым стоял красномордый пузан в пиджаке и спортивных штанах. Рожа его аж лоснилась. Про такого точно не скажешь, что он умирает от истощения. Рядом с ним переминалась на длинных худых ножках потасканная дамочка, которая то и дело визгливо лаяла на конвойных. Чуть поодаль притулился шнырь неопределенного возраста с помятой пропитой физиономией, в неопрятном свитере. На заднем плане, подпирая собой стенку, расположился типичный гопник дегенеративного вида в несвежей футболке, трениках и белой кепочке, какие носили хулиганы еще во времена «Черной кошки». Где он ее только откопал? Последним был чернявый мужичок с орлиным носом и черной щетиной, начинавшей уже превращаться в бороду. Господи, ну и компашка. Как можно жить в одном городе с такими уродами и не замечать их?
Подсудимые подавленно молчали, сбившись в кучку под тяжелыми взглядами толпы. Здесь у них друзей явно не найдется. Ни у кого из зрителей в глазах не промелькнуло ни тени сочувствия. Хорохорился только пузан, который вполголоса цедил сквозь зубы что-то злобное. Сергей Борисович разглядел за этой бравадой только страх. До его ушей долетела фраза: «По какому праву?»
— А ну пасть заткни, толстый, — прервал майор поток его истеричных угроз. — По какому праву, говоришь? А по простым человеческим понятиям. Знаешь, что за такое полагается? Рассказать?!
Мужик сник и будто сдулся.
— Ну а с вами что делать? — обратился Демьянов к ним всем. — Объясните мне, дураку, как вы докатились до такой жизни? Вы что, голодали? Вам доставалось меньше, чем остальными? Нет, все было по-честному. Просто вы привыкли жить как раньше и еще не поняли, что правила изменились. А здесь вам не тут. Никто не будет больше с вами нянчиться. Вы вспомните, вас же никто не гнал работать наверх, на холод. Ваше дело было сидеть тихо, ходить по струнке, выполнять посильную работу внизу и жрать что дадут. Мы в это время пытались вас спасти. Нет, вам этого было мало. Хотелось всего и сразу. Вы хоть поняли, что не у меня воровали, а у них? — Он обвел рукой толпу, запрудившую коридор, и перевел дух.
Речь его была неказиста, но она действовала как раз так, как было нужно.
Он продолжал:
— Вы так
Майор еще окинул взглядом осужденных. Они не поняли.
— Отпускаю, — повторил Демьянов. — Вы будете жить. Но не тут и не с нами.
«И недолго».
— Теплая одежда есть? Если нет, поделимся. Мы не жадные, — продолжал Сергей Борисович в абсолютной тишине ласковым, почти отеческим тоном.
Похоже, они начали понимать, к чему он клонит.
— Пятнадцать минут на сборы, и чтоб духу вашего здесь не было, — в его голосе снова зазвучал металл. Появитесь в километре от убежища… Скажу только, что расстрелом не отделаетесь.
Он перевел глаза на трех заплаканных женщин, жавшихся в сторонке. Одна держала за руку такую же зареванную девчонку. Рядом с другой стоял оболтус лет десяти. Этот не ревел, но выглядел так, как будто прекрасно соображал, чем дело пахнет.
— Члены семей, — это был не вопрос, а утверждение. — Выбирайте. Можете оставаться. Можете валить с ними. Дело ваше.
Молчат. Глаза потупили. Никуда они не пойдут, можно было и не спрашивать. Вот так же в свое время отказывались дети и жены от «врагов народа».
Прекрасно. Перевелись на Руси жены декабристов. Тем лучше для них.
— Привести приговор в исполнение.
Четверо дюжих, специально отобранных бойцов повели приговоренных прочь. Те были так подавлены, что не сопротивлялись, даже по сторонам не глядели, шагая вперед, как зомби. Лишь иногда конвоирам приходилось легонько подталкивать их в спину.
Демьянов смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись за поворотом коридора, ведущего ко второму выходу. Он знал, что произойдет дальше. Преступников буквально под руки поднимут по лестнице, прогонят по подземному переходу, который использовался как дополнительный склад, а частично и как жилая зона. Потом их пинками вытолкают за ворота.
Демьянов не пошел наверх «провожать» изгнанников, перепоручив эту роль незаменимому Колесникову. Вместо этого он вернулся к себе в кабинет, заперся на ключ, налил себе водки и выпил рюмку, не закусывая.
Кофе ему и в этот раз попить не дали. Он безнадежно остыл, в нем сучил всеми восемью конечностями какой-то паукообразный клоп, оставленная книжка так и лежала, открытая на сто пятой странице. Брезгливо вычерпнув непрошеного гостя ложечкой, майор хотел уже пригубить напиток, но вместо этого выплеснул его в раковину рукомойника. Мерзость.
Так же гадко было у него на душе, хоть он и чувствовал железную правильность сделанного. Шоу закончилось. Дай бог, его не понадобится повторять.
Сколько продержатся изгнанники? Сутки? Двое? Майор подумал, что приговор солдатам был куда гуманнее. Зато воспитательный эффект будет колоссальный. И если граждане убежища не полные бараны, то рецидивов не последует. А все мерехлюндии — к хренам собачим. Крыс надо давить без жалости и сомнений, не позволяя ни на секунду задуматься об их «чувствах» и «правах». Демьянов давно понял: чтобы сохраниться, их островку цивилизации придется стать жестоким. Может, даже более жестоким, чем хаос вокруг.