Черный амулет

Жиров Александр

И обмякла. Кофи убрал руки. Пенсионерка АО «Заря» Кондратьева сползла к его кроссовкам.

Вождь огляделся. Ага, вот то, что ему нужно! Он ухватился обеими руками за доску, в которой было вырезано отверстие. И дернул изо всех сил.

Сил было много. Доска с треском оторвалась. Кофи прислонил ее к стенке.

Приподнял бездыханное тело… И вдруг в голове загремели слова старого колдуна Каплу: «Мужчина народа фон доказывает свои победы с помощью ушей поверженных врагов!»

Уши! Он чуть не забыл! Это же Кондратьева,

Кондратьева, Кондратьева!

У Кофи не было с собой даже лезвия.

Он лихорадочно осмотрел узкую кабинку.

Заплесневелый кусок хозяйственного мыла. Квадратики газеты на ржавом гвозде.

Пустая бутылка из-под подсолнечного масла. Оторванная только что доска…

Время шло. Кофи нетерпеливо зарычал. Взялся одной рукой за волосы, а другой за шею. Дернул старушечью голову вверх. И впился зубами в правое ухо.

Вождь стал засовывать тело в яму. Безухой головой вперед.

Перебросить тело через ступеньку для сиденья было нелегко. Трупы гораздо тяжелее таскать, чем живых людей. Наконец Любовь Семеновна шлепнулась в жижу, которую они с мужем копили не один год. Кофи Догме приладил на место оторванную доску с вырезанным очком. Обратил лицо вверх – к Солнечному богу.

Который видит его даже сквозь крышу вонючей будки. И сквозь тучи.

Затем Кофи посмотрел на все четыре стороны сквозь щели в досках. Никого.

Хвала Солнечному богу! Собаки надрывались заметно тише. Не то чтоб их энтузиазм иссякал – нет. Просто они охрипли.

Постепенно они все заткнутся. Отдохнут.

До следующей порции лая. Кофи достал из кармана «Роллекс» и надел на руку.

Седьмой час утра. Электричка в начале восьмого. Опаздывать никак нельзя.

7

Борис и Лариса сидели на скамье в крохотном зале ожидания. На двух других лавочках изнывали семьи с детьми. Завтра – первое сентября. Конец дачного сезона.

– Я маму провожала, – ответила девушка на вопрос. – Она поехала брата проведать. У брата недавно сын родился.

Мама от внука просто балдеет. А ты чего такой странный: с двумя сумками, чьейто курткой?

– Друга жду, – сказал Борис Кондратьев и в который раз взглянул на часы. – Он у моих в Васнецовке часы забыл.

Давно должен прибежать сюда. Бегает он быстро… Может, с дороги сбился?

– А как у твоих дела? Я ведь их с того лета ни разу не видела.

Чистое молодое лицо Бориса стало чернее тучи.

– Тут, Лора, чертовщина какая-то. Позавчера дед с рыбалки не вернулся.

– Как?! – В глазах девушки загорелся ужас. – Константин Васильевич утонул?

Борис погладил ее по плечу.

– Надо же, ты его по имени-отчеству помнишь…

– Я и бабушку прекрасно помню: Любовь Семеновна.

«Она любит меня?» – спросил себя Борис и сказал:

– Мы рыбачили на трех лодках вокруг острова. На Вялье-озере. Там же, где с тобой тогда в лодке… Помнишь, как чуть не перевернулись?

– Зачем

об этом спрашивать?

Лариса положила руку поверх его пальцев, но тут же отняла. Зрителей было предостаточно.

– Короче, мы с другом вернулись, а деда нигде нет. Если он утонул, то где лодка, весла? Удочка, в конце концов?

Разве что лодка опрокинулась…

– Бедная Любовь Семеновна! – сказала Лариса.

Борис увидел слезы в ее глазах. Он никого не встречал чище и отзывчивей этой девушки. Которая раньше была для него питерской студенткой, а теперь учит детей на станции Новолуково.

В зал ожидания стремительно вошел высокий, статный и довольно черный человек. Онемели капризные дети на скамейках. Попрятали глаза их хорошо воспитанные родители. У грузной женщины в окошечке кассы открылся рот. Желающие вновь получили возможность рассмотреть получше ее похожие на пеньки гнилые зубы.

А мулат решительно направился к парочке и плюхнулся рядом с Ларисой. Она инстинктивно прижалась к Борису. Никто еще ничего не сказал, а изощренный в любовных утехах африканец сразу все понял.

– А ты, Борька, времени не терял. Это я вижу. Познакомишь с девушкой?

В распахнутую дверь вокзальчика ворвался гул приближающегося поезда.

– Ну, ты даешь! – сказал Борис, поднимаясь. – Я тут уже икру мечу. Бери скорей куртку. И сумку. Это же наша электричка подходит. Тебя только за смертью посылать.

8

С высоты своего положения Катя пыталась увидеть то, что происходит внизу.

Она вытягивала шею, заглядывала слева, заглядывала справа…

Тщетно. Удавалось рассмотреть лишь стриженную, словно под горшок, голову с очками и длинным носом. Перхоть в темных сальных волосах. И белый воротник халата.

«Вот так мои пациентки пытаются разобрать, что я там с ними вытворяю, – подумала Катя Кондратьева. – А видят только мою голову между собственных ляжек».

– Колька, Гиппократ, ты еще долго собираешься мной любоваться? – поинтересовалась она у бывшего однокурсника Николая Одинцова. – Смотри, не перевозбудись.

Длинный нос Одинцова выехал из ее внутренностей.

– Одевайтесь, женщина, – равнодушно бросил гинеколог. – Срок беременности – девять или десять недель.

Катя присвистнула и стала выбираться из гинекологического кресла.

– Колька, ты что, одурел? – жалобно спросила Катя, натягивая трусики. – Я ж ничего не чувствовала до последних дней.

Николай Одинцов очень походил внешне на другого Николая. На писателя Гоголя. Кроме длинного носа и стриженной, словно под горшок, шевелюры, у гинеколога были тонкие губы, тонкие усики и бледная кожа. Темные волосы были жирными и покрытыми перхотью, против которой бессильны все достижения компании «Procter & Gamble». Даже очки, которых Гоголь не носил, ничего не меняли.